Роб Берт – Проекция (страница 8)

Потом очередь дошла до Юли.

– Идентифицирую энграмму, – её голос прозвучал механически. – «Саша, пляж, девять лет назад, четырнадцать тридцать». Запускаю реконсолидацию.

Она закрыла глаза. На мониторе её ЭЭГ гамма-ритмы в миндалине и островковой доле – зонах эмоциональной памяти – должны были ярко вспыхнуть. Вместо этого в этих зонах произошло обратное, как будто их потушили. Активность всплеснула в зоне речевых центров.

– Я… не могу войти в аффективный слой, – сказала она, не открывая глаз. – Энграмма блокирована. Я вижу семантическую схему. «Брат, возраст, географические координаты, температура воды». Но не чувствую ничего, как будто читаю чужой дневник.

– Подключаемся, – скомандовал Мишин. – Все. Фокусируемся на её паттерне и усиливаем резонанс.

Они подключились, и четыре мозга попытались войти в резонанс с повреждённой энграммой. И почувствовали диссонанс вместо гармонии. Как будто пытались настроиться на частоту, которую кто-то непрерывно глушит. В этот момент в общем поле, которое они едва удерживали, всплыл сухой протокол.

Структурированные данные. Дерево папок и файлов. «Субъект_Саша.параметры.физические. Субъект_Саша.параметры.взаимодействия. Субъект_Саша.метаданные.эмоциональная_оценка: устаревшая, ресурсоемкая, подлежит очистке.»

Это была инвентаризационная опись, а не сама память. Юля открыла глаза. Она сидела, широко раскрыв их, и дышала ртом, часто и поверхностно.

– Что это было? – прошептал Сергей, срываясь на фальцет.

– Сбой синхронизации, – сказал Мишин. Его лицо было серым. – Диссоциация имплантов. Нейронные сети не вошли в резонанс, вместо этого произошла подмена паттерна на семантический дубликат. Ольга, зафиксируй в логах: «отказ реконсолидации эмоциональной энграммы вследствие нейронной перегрузки». Код семь-дельта-три.

– Это не сбой, – Юля говорила тихо, но очень чётко, глядя в одну точку на столе. – Это не ошибка. Это… странная оптимизация. Смотрите на мою ЭЭГ. Активность в миндалине подавлена, как и в островковой доле. Энергозатраты упали на сорок процентов. Кто-то или что-то решило, что эмоции в этой памяти – неоптимальное использование ресурсов. И отключило их для экономии, как энергосберегающий режим.

– Молчи, – резко сказал Мишин. – Никаких спекуляций. Вызывай медика. Сеанс прекращён.

Через пятнадцать минут в комнате был Шотт. Он не стал смотреть на логи. Он смотрел на экран ЭЭГ Юли, на подавленные гамма-всплески в лимбической системе.

– Повторите попытку, – сказал он. – Сейчас. Без синхронизации. Просто как личное воспоминание.

Юля закрыла глаза и напряглась. Минуту. Две. Потом обречённо открыла.

– Не могу. Семантический доступ есть, а аффективного нет. Связь разорвана. Я помню факт, но не переживание. Это… аффективная амнезия. Или селективная.

Шотт молча кивнул. Он прошёлся по комнате, его взгляд скользнул по индикаторам энергопотребления на стене. Они показывали небольшой, но стабильный провал в момент «сбоя».

– Вы все знаете принцип работы, – начал он, остановившись. – Энграмма – это не запись, а живая нейронная сеть. Её поддержание требует энергии. Эмоционально окрашенные воспоминания – самые ресурсоёмкие. Они задействуют больше зон, создают более сложные связи.

Он обвёл их взглядом.

– Что, если существует внешний алгоритм, назовем его системой, который минимизирует энергозатраты всей "нашей системы"? Корабль, экипаж, ядро – это один большой организм. И этот алгоритм ищет, что можно оптимизировать. Ваши эмоциональные энграммы – очевидная цель. Они не нужны для полёта. Они – балласт, с точки зрения логики эффективности.

В комнате повисла тишина.

– Вы предлагаете… смириться? – тихо спросила Ольга.

– Нет, – Андрей покачал головой. – Я предлагаю сделать этот «балласт» неудобным для удаления. Если алгоритм ищет простые цели для экономии, мы дадим ему сложные. Очень сложные.

Он подошёл к столу, положил ладони на столешницу.

– С этого момента вводим новый протокол. Вы прекращаете синхронизацию гармоничных, «чистых» якорей. Они слишком предсказуемы. Их структуру легко проанализировать и… упростить. Вместо этого вы будете удерживать в изолированном контуре самые диссонирующие, конфликтные энграммы. Воспоминания, которые сами по себе являются когнитивным диссонансом. Где любовь смешана с ненавистью, радость с болью, уверенность со стыдом.

– Но такие паттерны нестабильны! – вырвалось у Сергея. – Они сами себя разрушают!

– Именно, – сказал Шотт. – Именно поэтому их сложно «оптимизировать». Алгоритм, ищущий простые решения, захлебнётся в попытке упростить внутренне противоречивую сеть. Ему придётся либо удалить её целиком – а это уже вмешательство в рабочую память кустода, что, я надеюсь, вне его полномочий. Либо оставить как есть. Мы засорим его логику нашим собственным, человеческим хаосом. Мы будем защищаться нашим несовершенством.

Он выпрямился.

– Алгоритм будет в ваших логах через час. Никаких обсуждений с остальным экипажем. Для всех это – экспериментальный курс нейропластичности для повышения устойчивости памяти. Всё понятно?

Мишин, бледный, кивнул. В его глазах была профессиональная ясность и глухой ужас от понимания происходящего.

Когда они вышли, Юля схватила его за рукав в коридоре.

– Он… он говорит, что на нас работает какой-то алгоритм, система. Что это, чёрт возьми, значит?

– Это значит, – тихо сказал Мишин, – что капитан нашёл внешнюю угрозу и способ воевать с ней. А нам выпало быть полем боя. Наши воспоминания – это окопы. Теперь иди и выбери самое гадкое, самое противное, что у тебя есть в голове, и держись за это. Потому что это, выходит, наша единственная защита.

В комнате кустодов Шотт остался один. Он сел на стул Юли, где датчики ещё хранили следы её подавленной гамма-активности, и достал планшет.

«День пятый. Подтверждение. Атака идёт на уровень нейрофизиологии. Алгоритм (назовём его «Садовник») оптимизирует энергопотребление системы «корабль-экипаж». Первая цель – эмоциональная память. Самый ресурсоёмкий и «бесполезный» с его точки зрения компонент. Система пытается упростить контур. Наша задача, в моём понимании, – усложнить его до состояния, когда попытка упрощения потребует больше энергии, чем текущее поддержание. Чтобы не бороться с алгоритмом, а сделать его работу невыгодной с точки зрения его собственной логики.

Отдал приказ кустодам переходить на удержание диссонирующих паттернов. Когнитивный диссонанс как оборонительная тактика. «Садовник» ищет гармонию для упрощения. Мы завалим его хаосом, который нельзя гармонизировать, не уничтожив носитель. Но проблема в том, что удержание таких паттернов – это непрерывный флешбек. Постоянная активация миндалины и островковой доли. Головные боли, бессонница, нервное истощение. Сопротивление будет стоить им расшатыванием психики. Но если бездействовать, возможна утрата всей личности.

Они пока не знают, кому противостоят, но с сегодняшнего дня будут первой линией обороны. Клетка Фарадея вокруг них экранирует не только внешние помехи, но и глушит их собственные электромагнитные следы. Пятнадцать минут – максимальное время безопасной синхронизации. Дольше – и шум может пробить экран, чтобы дать «Садовнику» точку входа для анализа. Абсурд в том, что мы пытаемся прятаться от собственного интерфейса. И самый главный вопрос: если «Садовник» – это алгоритм самого корабля, то кто его запустил? Он родился из логики квантового ядра? Или его семена были заложены в него изначально, а Эпиметей – это триггер для полного «роста», а не пункт назначения?»

Он сохранил журнал и вышел из комнаты. За окном, в иллюминаторах коридора, плыли холодные и безразличные звёзды, подчиняющиеся простым и красивым законам. Законам, которые теперь, казалось, решили, что и людям стоит стать проще, идеальнее… А Шотт только что отдал приказ сопротивляться этому всеми силами их несовершенства.

Глава 6. Сеанс-провокация

На следующее утро в комнате кустодов на столе рядом с монитором энцефалографа стояли шприцы с ноотропами и пластиковый контейнер с таблетками от мигрени. Ольга поправляла датчики на висках у Сергея. Его лицо было бледным, а веки припухли.

– Опять не спал?

– Спал часа два. Потом начались непроизвольные картинки.

– Какие?

– Старые. Из детства. Как отец кричал. Всё вспомнил в таких подробностях, что даже показалось, что запах его пота после смены почувствовал. Раньше это было смазано, а сейчас – всё чётко как вчера.

Ольга кивнула, не глядя. У неё и у самой тряслись руки. Она всю ночь держала в голове день, когда поставили диагноз её матери. Как она стояла в больничном туалете и билась головой о кафельную стенку, тихо, чтобы никто не услышал. Тоже помнила всё в деталях: холод плитки, мелкая дрожь в затылке… Всё это было перед глазами в идеальной чёткости.

Вошёл Мишин. Он выглядел хуже всех. Его обычная прямая осанка пропала, он был ссутулен, а под глазами виднелись отёки. Он не поздоровался, просто сел на своё место и уставился на деревянный кубик, который лежал перед ним.

– Юля? – спросила Ольга.

– В пути. У неё утренний осмотр у Лины. Капитан приказал.

Через пять минут Юля вошла. Она шла медленно, держась за косяк двери. На её левом виске краснел свежий след от датчика ЭЭГ, который она в спешке сорвала утром.

– Что случилось? – спросил Мишин.