Роб Берт – Проекция (страница 9)
– Проснулась от крика. Только кричала я сама. Во сне. Брат… Во сне отчётливо всплыл случай с лодкой, когда он чуть не утонул, а я смеялась, потому что он выглядел глупо. А потом осознала происходящее, и смех перешёл в ужас. Теперь он в голове на повторе, как заевшая плёнка.
Она села, её руки лежали на коленях ладонями вверх, и пальцы слегка подрагивали.
– Лина сказала, что это нормально. Что мы активируем подавленные комплексы. Что это и есть «диссонирующий паттерн». Она дала успокоительное, но я его не приняла. Оно забьёт нейронные связи и ослабит эффект.
Мишин посмотрел на неё, а потом на остальных. Его взгляд был пустым и тяжёлым.
– Капитан прислал уточнение к протоколу. Цитирую: «Цель сеанса – создать устойчивый диссонанс. Уровень когерентности должен держаться в диапазоне 65–75 процентов. Ниже паттерн просто рассыплется, а если выше то система распознает его как стабильный и попытается оптимизировать. Время сеанса – не более пятнадцати минут. После десятой минуты риск вмешательства возрастает экспоненциально».
Он откинулся на спинку стула и на секунду закрыл глаза.
– Начинаем. Без лишних слов. Юля, ты первая. Держи свой паттерн. Мы подстроимся. Засекаю время.
Они надели датчики. Монитор энцефалографа ожил, прорисовав четыре разноцветных графика. Обычно в начале сеанса они медленно, волна за волной, начинали синхронизироваться. Гамма-ритмы догоняли друг друга, сливаясь в почти ровную линию. Сейчас же этого не произошло.
График Юли прыгал. Всплески в миндалине, резкие провалы в префронтальной коре, хаотичные всплески в зоне Брока. Это была энцефалограмма паники, застывшей на грани истерики.
– Держи, – сквозь зубы сказал Мишин. – Не давай ему расползтись.
Он сам вошел в паттерн для сонастройки с диссонансом. Его собственный мозг, годами тренированный для гармонии, сопротивлялся. На графике появились зубцы помех. Он вспомнил свой якорь – день, когда он подписал приговор на утилизацию своей служебной собаки. Потому что она начала бояться выстрелов. В памяти всплыли запах ветклиники и холодный блеск стола для усыпления. А самое главное – взгляд собаки, который он тогда проигнорировал, потому что «работа есть работа».
К его диссонансу добавился диссонанс Юли, и графики не слились, а начали биться друг о друга, как две несовпадающие звуковые волны. На мониторе когерентность скакала: 68%… 71%… падала до 63%… снова поднималась.
– Подключаюсь, – прошептала Ольга. Её паттерн – воспоминания о больнице – влился в общий котёл. Это добавило новую частоту отчаяния, и когерентность упала до 60%. Сигнал начал «плыть».
– Сергей, сейчас! – скомандовал Мишин хриплым голосом, не открывая глаз.
Сергей вжался в кресло. Его паттерн о кричащем отце был самым простым, и он вбросил его в поле. И произошло то, чего они боялись и на что надеялись одновременно. Общее поле, которое они едва удерживали, не коллапсировало в гармонию и не распалось, а стало нестабильной, бурлящей массой. Четыре конфликтующие энграммы, четыре вспышки боли и стыда разных типов создали в нейронном резонансном контуре состояние, которое система не смогла классифицировать. Потому что это был хаос с жёсткой структурой.
На двенадцатой минуте на мониторе энергопотребления, который висел в углу, произошёл скачок. Потребление их контура выросло на семь процентов. Система зафиксировала аномалию и попыталась её проанализировать, затрачивая дополнительные ресурсы.
На тринадцатой минуте у Юли пошла из носа кровь. Тёплая, алая струйка потекла на подбородок и капнула на серый комбинезон. Резкий скачок норадреналина от перегрузки миндалины вызвал спазм сосудов в носовой полости. Она не шевелилась, продолжая удерживать в голове смех из воспоминания, переходящий в крик.
На четырнадцатой минуте Мишин увидел в интерфейсе на своём графике, как сигналы из его гиппокампа начали гаснуть. Они блокировались на уровне таламических фильтров. Система хирургически изолировала его, разрывая связи между архивом и «диспетчерской» префронтальной коры. Память оставалась, но доступ к ней отключался.
– Всем! Давление! – крикнул он, уже не скрывая паники. – Увеличиваем эмоциональную нагрузку! Вспоминаем самое острое! Сейчас!
Он вцепился в свою память, вытаскивая тот момент, когда он после усыпления собаки пошёл и купил себе бутерброд, потому что был голоден. Банальность зла и мелкость предательства.
Поле дернулось. Когерентность рванула до 78%, и хаос на секунду обрёл подобие порядка. И система среагировала аварийной изоляцией. Все датчики ЭЭГ на секунду погасли. В ушах у всех четверых раздался короткий, пронзительный писк. Это был фантомный сигнал от имплантов, в которых искусственные нейроны пытались и не могли восстановить разорванные системой связи. Их сознания, насильно сшитые в диссонирующий узел, резко разлетелись в стороны.
Юля издала короткий, бессловесный звук и схватилась за голову. Из носа снова хлынула струйка крови. Сергей просто сполз со стула на пол, его тело билось в мелкой дрожи. Ольга закашлялась, из её глаз текли слёзы, но лицо оставалось пустым. Мишин удержался в кресле. Перед глазами плыли зелёные круги. Он смотрел на монитор энергопотребления. Показатель их контура упал до нуля, а потом вернулся к базовому уровню. Система не стала «исправлять» их память. Она аварийно отключила их контур от общего поля, как отрезают перегруженную линию, чтобы не сгорел весь узел. Сигнал тревоги о критическом скачке энергопотребления автоматически ушёл в медблок. Через две минуты дверь распахнулась. В комнату вошла Лина, её белый халат был расстёгнут, а следом за ней вбежал Шотт.
– Что случилось? – Лина бросилась к Юле, прижала салфетку к её носу.
– Сеанс… – Мишин попытался встать, но его ноги не слушались. – Прервался. Самостоятельно. Нас словно кто-то отключил.
Шотт подошёл к мониторам. Он пролистал логи за последние двадцать минут. Его лицо не выражало ничего.
– Вы продержались четырнадцать минут сорок секунд, – сказал он наконец. – На две минуты дольше безопасного лимита. Что произошло в последние тридцать секунд?
– Мы… усилили диссонанс, – Мишин говорил с трудом. – Когерентность подскочила. Система восприняла это как угрозу стабильности. Не смогла оптимизировать и предпочла отключить. Она изолирует и разрывает связи.
Шотт кивнул. Он посмотрел на Юлю, которую Лина усаживала на стул, затем на Сергея, приходящего в себя на полу.
– Итог? – спросил он Мишина.
– Итог… – Мишин провёл рукой по лицу. На ладони осталась влага. Он не понимал, пот это или слёзы. – Итог: мы нашли порог терпимости. Система готова мириться с хаосом, пока он остаётся фоновым шумом. Но если хаос становится слишком структурированным, слишком… осознанным, она не пытается его починить. Она его просто изолирует и выключает.
– Значит, мы можем её перегрузить, – тихо сказала Ольга с другого конца комнаты.
– Нет, – покачал головой Мишин. – Она просто отключит нас, как предохранитель. Мы сожжём свои мозги, а она щёлкнет выключателем и продолжит работать. Мы для неё – неисправный модуль, который можно отключить и забыть.
Шотт слушал, глядя в пол. Потом поднял голову.
– Вы ошибаетесь. Она не забыла, а записала этот инцидент. Внесла в протокол. Теперь она знает, что мы можем такое сделать. И будет следить. Вы не сожгли предохранитель, а постучали по стеклу её окна, и она повернула голову.
Он помог подняться Сергею и передал его Лине.
– Всем отдых. Два дня. Никакой работы с памятью. Лина даст вам таблетки, чтобы уснуть. Ваша задача сейчас – просто не думать, чтобы нейронные сети стабилизировались. Итог сеанса положительный. Мы получили данные. Теперь мы знаем правила и где проходит красная линия.
Когда они, поддерживая друг друга, покинули комнату, Шотт остался один. Он сел за монитор, вызвал логи системы. На экране был код ошибки, который он раньше не видел: «Ошибка ядра 418: Невозможно разрешить когнитивный парадокс в пользовательском контуре. Принято решение об изоляции источника.»
Он сохранил код и отправил его в свой зашифрованный архив. Потом откинулся на спинку стула. В ушах ещё стоял писк с записи от принудительного отключения. Звук того, как система дала им по рукам. Хотя они всего лишь заставили механизм безопасности сработать. Но для Шотта даже этот минимум полученной информации был важен. Потому что механизм безопасности существует только там, где есть что защищать. Значит, у этой безупречной, всеоптимизирующей логики есть уязвимое место. Есть что-то, что она считает достаточно ценным, чтобы не стирать, а изолировать.
Его коммуникатор пискнул. Пришло короткое сообщение от Светланы: «Посмотри логи энергосетей сектора B за последний час. Там кое-что интересное.»
Шотт открыл файл. График показывал серию микроскопических, но идеально повторяющихся скачков напряжения в цепи, питающей их комнату. Каждые три минуты семь секунд – словно чужеродный пульс. Как будто кто-то… продолжал сканировать отключённый контур и проверял, не восстановились ли связи.
Он не стал писать в журнал, просто остался сидеть в тишине комнаты, откуда только что увели его раненых кустодов, и смотрел на ровную линию этого нового, настороженного пульса. Противостояния не было. Да его даже и не признавали, но оно шло. И теперь их невидимый противник знал об их первых попытках противодействия, ожидая следующего хода «Проекции».