Роб Берт – Проекция (страница 5)

Личный журнал. День второй после прыжка.

Экипаж стабилизируется слишком быстро и слишком ровно. Как будто их подключили к чему-то и подстроили.

После сеанса синхронизации я почувствовал чужое присутствие. Оно скользило по краю сознания, как палец по стеклу, и корректировало, делало нас «эффективнее». Но чего стоит эта эффективность?

Планета не реальна. Это модель, собранная по нашим же спецификациям. Кто-то давно получил наши чертежи на «рай» и точно по размеру построил его для нас.

Гипотеза: это не контакт, а стыковка. Мы – модуль, который должен причалить к готовой станции. Они ждали совместимый интерфейс настроенных людей внутри.

Вопрос: можем ли мы отказаться? Или механизмы стыковки уже запущены, и наше «управление» – это просто иллюзия? Проверю системы в ручном режиме без синхронизации. Нужно найти сбой или след от вмешательства.

Но есть проблема. Я перестаю доверять своим ощущениям. После сеанса синхронизации сильно болит голова. Память на личное… стала хуже. Я забыл, как смеётся мой сын. Я пытаюсь вызвать его в памяти и слышу игру воображения, а не его смех.

Может, это тоже часть процесса. Они стирают личное, чтобы освободить место для… чего? Для их данных?

Я боюсь не за экипаж, а за себя. Потому что часть меня уже согласна и думает: «Так проще и правильнее». Если я ещё могу что-то решать…

Конец записи.

Он сохранил файл, поставил пароль и потушил лампу. В темноте он сидел и смотрел на слабый свет от главного экрана. Там, в черноте космоса, висел Эпиметей. Андрей думал о том, что они сканировали планету целый день. Собирали данные и строили гипотезы, а что, если планета в это время сканировала их?

Глава 4. Первая песчинка

Хронометрист Игорь Кошкин с хрустом разогнул спину и уставился на экран. Рутинная сверка с Землёй была окончена, и зелёная галочка «синхронизировано» мигала, как и положено. Но чуть ниже, в строке «локальный нарративный дрейф», стояла цифра, и это был не ноль. Он потёр переносицу, оставив жирный отпечаток на стёклах очков, и перезапустил протокол. Его широкие, короткие пальцы неуклюже тыкали в сенсорную панель. Вторая чашка крепчайшего кофе заваривалась в автомате позади, заполняя крошечную кабину запахом свежемолотых зёрен.

«Сверка завершена. Расхождение с эталоном Земля: плюс три десятых наносекунды. Локальный нарратив нестабилен».

Автоматический голос прозвучал слишком громко в тишине, и Игорь вздрогнул. Он откинулся на стуле, который жалобно заскрипел, и прислушался к себе. К ритму, который он вёл в голове с момента прыжка. Этот ритм и был его работой – внутренний, размеренный рассказ, в который он укладывал каждое значимое событие корабля. «Третий день. Шесть утра. Смена три завершает дежурство на мостике. Смена четыре в каютах, завершает цикл сна. Когерентность ядра на девяносто семи процентах. Генераторы гудят на частоте ровно сорок четыре герца…»

И вот здесь, между «гудят» и «сорок четыре», он почувствовал едва уловимое спотыкание. Не пробел, а скорее рывок, как будто плёнку в старом проекторе на миг зажевало, а потом она дёрнулась и побежала дальше. Ничего не изменилось, но ощущение ошибки, пропущенного кадра, осталось. Оно сверлило мозг, как забытое слово на кончике языка.

– Чёрт, – прошептал он, вставая и начиная мерить шагами три метра от стола до двери. – Чёрт, чёрт, чёрт.

Это была не просто цифра. «Нарративный дрейф» означал, что ткань их локального времени, удерживаемая волями хронометристов, дала микроскопическую, но реальную трещину. Если в ней запустить прыжок, последствия могли быть любыми: от возвращения в прошлую точку маршрута до размазывания экипажа во времени. Кофе был готов. Игорь взял картонный стакан, обжёг палец, выругался ещё раз и, не отпив ни глотка, решительно двинулся к капитанской каюте. Стакан в его руке слегка подрагивал, и коричневая капля упала на чистый серый пол.

Шотт сидел за столом, разбирая отчёт Светланы о «призрачном» расходе энергии. Он услышал быстрые, тяжёлые шаги в коридоре ещё до стука. По тому, как Игорь дышал за дверью – коротко и прерывисто, – было ясно: проблема.

– Войдите.

Игорь ввалился внутрь, лицо было бледным, а на лбу выступил пот.

– Капитан. Протокол синхронизации выявил аномалию. Дрейф в три десятых наносекунды. В локальном нарративе.

Он выпалил это одним предложением, почти не делая пауз между словами. Шотт отложил планшет и сложил руки перед собой. Его лицо не изменилось.

– Время обнаружения?

– Три минуты назад. Я перепроверил дважды. Оборудование исправно.

– Сопутствующие события в этом временном окне? – Шотт уже тянулся к своему терминалу, его пальцы летали по клавиатуре, вызывая сводные логи. – Скачки напряжения, сбои связи, что угодно.

– Я… я не смотрел. Я сразу пошёл к вам.

– Напрасно. Садитесь и отдышитесь.

На экране развернулась временная шкала. Шотт сузил окно до пяти минут вокруг отметки, указанной Игорем. Параллельно шли графики: энергопотребление по секторам, активность нейроинтерфейсов и физиологические показатели экипажа. Он искал иголку в стоге сена, и его взгляд методично сканировал ряды цифр.

– Вот, – он ткнул пальцем в едва заметный пик на графике энергопотребления в секторе нуллификаторов. Пик длился 0.01 секунды и тут же вернулся к норме. – Сектор три. В то же самое время.

Он открыл другой лог, медицинский. Автоматические датчики в жилых отсеках. Возле фамилии «Коваль, К.И.» горела жёлтая метка: «Кратковременный болевой нейровсплеск. Амплитуда 73 мкВ в диапазоне гамма‑ритма… Время… Оно совпадало с точностью до миллисекунды.

– Коваль, – тихо сказал Игорь, словно вспомнив что-то очень неприятное. – Он вскрикнул во время нашего утреннего сеанса. Я думал, ему плохо с сердцем.

– Ему было не «плохо», – Шотт закрыл логи и повернулся к хронометристу. Его голос был низким и очень чётким. – Он получил пробой. Его сознание, вместо защиты, на миг получило доступ… к тому, что находится за пределами нашего контура. Этот всплеск и стал помехой в общем поле. И наша реальность, которую мы вместе вязали из нейронных импульсов, в этом месте дрогнула. Нарратив дал трещину. А вы почувствовали это как сбой ритма?

Игорь кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

– Значит, это не два разных сбоя, а причина и следствие. Аномалия не где-то снаружи, Игорь. Она вписана в наш собственный рабочий контур. И когда мы её задеваем, система всей своей тяжестью отзывается вот такими микроскопическими землетрясениями. Только вот фундамент у нас один на всех, и он уже не цельный…

Машинный отсек гудел низким, монотонным гулом. Светлана, залитая холодным светом аварийных ламп, копалась в открытом коммутаторе, когда к ней подошёл Андрей. Она, не оборачиваясь, узнала его по звуку шагов. При этом ткнула отвёрткой куда-то вглубь панели.

– Ты уже видел логи, – заявила она, не оборачиваясь. Её голос прозвучал глухо из-за кабеля во рту. – Три десятых наносекунды в нарративе. Микровсплеск у Коваля. Совпадение явно не случайное.

– Я видел, – сказал Шотт, остановившись рядом. Он прислонился к стойке, уставленной калибровочными приборами. – Что думаешь?

Светлана наконец выплюнула кабель, встала и вытерла руки об комбинезон.

– Думаю, что это хорошо.

– Объясни.

– Теперь есть число. Конкретное и привязанное ко времени, месту и человеку. Это не аномалия, а симптом. У которого есть причина.

Она потянулась к планшету, закрепленному на стене, и вызвала схему энергосетей.

– Коваль – это как наш больной зуб. Или, может быть, как антенна. Через него идёт сигнал, который нам не принадлежит. И этот сигнал конфликтует с нашими внутренними процессами. До следующего раза, а он точно будет. Гарантирую, он сейчас лежит и видит этот чёртов город под закрытыми веками.

– Что предлагаешь?

– Формально? Усилить его седацию и изолировать от контуров. Фактически? Наблюдать и записывать всё, что с ним происходит. И ждать, пока «некто», назовём его или её системой, не сделает следующий шаг. Потому что она его сделает, так как заинтересована в контакте не меньше, чем мы. Только её интересы, я подозреваю, лежат в области апгрейда.

Она наконец обернулась. На её лице, испачканном проводкой, не было ни страха, ни азарта, а только уверенность в сказанном.

– Мы для них – прошивка, которая вышла в сеть. Дико устаревшая, полная багов, но способная к обучению. Они будут пытаться нас обновить. А сбой во времени – это первый конфликт файлов. Представь, что будет, когда начнётся основная закачка.

Она отвернулась и снова склонилась над панелью, закончив разговор. Шотт постоял ещё мгновение, слушая гул генераторов, который теперь казался ему не фоном, а пульсом чего-то огромного и постороннего. Затем развернулся и пошёл к медблоку. Ему нужно было взглянуть на Коваля…

Шотт сидел в своей каюте и смотрел на вентиляционную решётку над столом, пытаясь представить, куда ведёт этот тёмный квадрат. Вдруг дверь сдвинулась без предварительного стука, и на пороге появился Артём. Его обычно идеально заправленная синяя форма была расстёгнута на две верхние пуговицы, а под глазами виднелись явные следы недосыпа.

– Можно?

– Уже вошёл. Что случилось?

– Ничего. Всё отлично, понимаешь?

Артём прошёлся по каюте, его сапоги глухо стучали по металлическому полу. Он остановился у стола, взял в руки пустую кружку с надписью «Лучшему папе» и покрутил её.