Рия – Страшные сказки Петербурга (страница 3)

Девушка была настолько безусловно красива, что у Паши перехватило дыхание. Прежде он никогда не встречал такой совершенной красоты, даже в кино или журналах. И в то же время, его не отпускало ощущение, что кого-то она ему напоминает. То ли образ с картины какого-то известного художника, то ли…

– Это ты, – прошептал он, наконец осознав, где видел это прекрасное лицо. – Ты…

– Меня зовут Марта, – ее голос был мелодичным, переливчатым, как прозрачная вода в ручье.

Марта. Это свежее, весеннее имя ей очень шло. Но следующая ее фраза заставила его нахмуриться.

– Помоги мне.

– Что? – растерянно переспросил он.

– Помоги! – Марта неожиданно подалась вперёд, схватив его за руку.

Ее глаза оказались совсем близко, и ему показалось, что он тонет в этих синих омутах.

Налетевший внезапно ледяной ветер трепал золотистые волосы. Солнечный свет померк, над головой сгустились грозовые тучи. Прекрасное лицо Марты побелело, по щекам текли слезы, тонкие пальцы, сжимавшие его руку, сделались каменно-твердыми.

Опустив взгляд, Паша увидел, что они превратились в мрамор. Белая дымка расползалась от рук девушки дальше – к плечам, груди, шее… Паше стало жутко, он вновь вскинул взгляд к ее лицу, и успел увидеть, как с розовых губ сорвался отчаянный шепот:

– Помоги…

А затем лицо Марты окаменело, губы навеки сомкнулись, синие глаза затянуло белой пленкой. От охватившего его ужаса Паша закричал… и проснулся.

Сердце гулко стучало о ребра. Дышать было трудно, запястье горело, будто его до сих пор сжимали мраморные пальцы. Ощущение глухой, безнадежной тоски затопило Пашу, и он вдруг отчётливо понял, что чувства эти не его, а той девушки. Марты. Ей было больно и страшно, невыносимо холодно и… одиноко.

– Помоги… – эхом зазвучал в тишине спальни отчаянный шепот.

И Паша понял, что не сможет отказать ей.

***

Если бы Пашу спросили, откуда он узнал, что нужно делать, он не смог бы ответить.

Это было сродни наитию. Он чувствовал, интуитивно догадывался, что от него требуется, но до конца не был уверен.

Тем же утром, написав Ксюше и старосте группы, что заболел, он вместо пар отправился к доходному дому. Терпеливо дождался, пока откроется дверь, и нырнул в парадную, а затем, затаив дыхание, подошёл к кариатиде.

– Здравствуй… Марта, – сам не веря до конца в то, что говорит, прошептал он и коснулся рукой мрамора.

Тот был теплым, приятным на ощупь, а перед глазами само собой возникло улыбающееся лицо в обрамлении золотистых волос.

Глядя в сияющие синие глаза, Паша продолжал говорить что-то, почти не слыша собственного голоса. Кажется, рассказывал свой сон. Потом обещал помочь, просил потерпеть, убеждал, что обязательно освободит ее.

Ему казалось, прошло всего несколько минут, но когда дверь парадной за его спиной открылась, вынудив отвлечься, оказалось, что прошло больше часа.

Пожилая женщина с набитой продуктами авоськой, поднимаясь по лестнице, покосилась на Пашу с подозрением, и он улыбнулся ей самой обаятельной улыбкой, на которую был способен.

– Здравствуйте! – радостно, как любимую бабушку, поприветствовал он ее. А потом, старательно подражая главному ботанику их группы Лене Смирнову, изобразил смущение и исследовательский азарт. – Ой, у вас сумка тяжёлая, давайте помогу! Вы не подумайте плохого, я студент, историк, доклад пишу об архитекторе Сюзоре, вот материал собираю. А вы давно в этом доме живёте?..

Со старушкой ему повезло. Лидия Алексеевна оказалась одинокой пенсионеркой, страдающей от отсутствия общения, а потому, хоть поначалу и немного настороженно, но довольно легко пошла на контакт.

Пока поднимались на ее четвертый этаж, то и дело останавливаясь – лифт в доме был старый, то и дело норовил застрять, поэтому жильцы опасались им пользоваться – Паша засыпал ее вопросами об истории дома.

На следующий день, в благодарность за ответы, притащил коробку конфет, и был любезно приглашен на чай. А спустя неделю Лидия Алексеевна уже кормила его своими фирменными пирожками и воодушевленно делилась историей своей семьи.

Паша всю эту болтовню пропускал мимо ушей. И сама Лидия Алексеевна, и тем более ее многочисленные предки ему были до лампочки, но внешне он всякий раз выражал искреннюю заинтересованность, ведь она стала его постоянным пропуском в парадную. Теперь не нужно было ждать, пока кто-то откроет дверь, а главное, если жильцы замечали его на лестнице, всегда можно было сказать, что он навещал старушку.

Так, выслушав очередные байки из ее далёкой юности и напившись чаю, Паша спускался вниз, касался ладонью теплого камня и начинал говорить.

Рассказывал о том, как прошел день. Какая погода на улице. Что происходит в стране и в мире. Какой фильм он посмотрел. Какой смешной пост прочитал…

Иррациональная уверенность в том, что Марта слышит его, крепла, хотя никаких доказательств этому не было. Статуя оставалась неподвижной, но порой Паше чудилось, что тепло под его рукой оживает, пульсирует, будто под слоем мрамора бьётся живое сердце.

По ночам он продолжал видеть лицо Марты во сне. Это были короткие, смутные видения. Развевающиеся на ветру золотые волосы, тонкая рука, скользящая по траве, искрящиеся небесной синевой глаза…

Просыпаясь, Паша каждый раз чувствовал болезненную тоску, щемящее ощущение потери, и стремился снова попасть в парадную, чтобы увидеть Марту.

Учебу он почти забросил. В институт исправно ходил, чтобы не вызывать вопросов, но преподавателей не слушал, а на задания и вовсе махнул рукой. От друзей и приятелей, звавших то в бар, то на футбол, отговаривался занятостью. А Ксюше…

С Ксюшей было сложнее всего. Она видела, чувствовала, что с ним что-то происходит. Спрашивала, беспокоилась… Пришлось соврать, что у него заболела любимая тетя, лежит чуть ли не при смерти, а Паша, как любящий племянник, преданно за ней ухаживает. Ложь далась легко – никакой тети у него никогда не было, и мать, и отец были единственными детьми у родителей.

Ксюша сочувствовала ему, предлагала помощь, но он неизменно отказывался, говорил, мол, тетя не выносит посторонних в доме.

Ксюша, кажется, обиделась на эту “постороннюю”, но Паше сейчас почти и дела не было до ее обид. Удивительно, ещё недавно он чутко улавливал малейшие изменения в ее настроении, боялся сказать или сделать что-то не то, готов был пылинки с нее сдувать, а теперь… как отрезало. Острое чувство влюбленности померкло, выцвело, как старый снимок, уступив место чему-то иному. Куда более мощному, всеобъемлющему. Сейчас для него имела значение только Марта. Все остальное могло подождать.

Это было похоже на одержимость, но он убеждал себя, что всего лишь хочет помочь. Освободить несчастную девушку, запертую в каменном плену. Как только он это сделает, все вернётся на свои места. Учеба, друзья, Ксюша.

Когда все закончится, он расскажет ей все, объяснит, и она обязательно поймет его! Ведь она же добрая, чуткая… совсем как Марта.

Дождливый апрель сменился теплым, солнечным маем. Синоптики уверенно предрекали похолодание, но Петербург по-прежнему отказывался подчиняться их прогнозам. Остатки снега растаяли без следа. Деревья в парках зазеленели молодой листвой, на бульварах, наполняя воздух упоительным ароматом, зацвела сирень.

– Если бы ты знала, как сейчас хорошо на улице, – мечтательно сказал Паша, прислонившись спиной к стене парадной рядом с кариатидой. – Обожаю весну…

– Я тоже, – прошелестело где-то совсем рядом.

Паша вздрогнул. Это было настолько неожиданно – за полтора месяца он так привык к своим монологам – что в первый момент решил, ему мерещится.

В парадной кроме него никого не было, так откуда…

Он вскинул голову, вглядываясь в мраморное лицо.

– Марта? – позвал он одними губами.

– Ты слышишь меня? – так же тихо, на грани слышимости, прошелестело в ответ.

Этот шепот звучал прямо в его голове, и Паша, чувствуя, как внутри что-то переворачивается, мысленно закричал:

– Да! Да! Я слышу тебя! Господи, наконец-то!

***

Ксюша сидела на крошечном кухонном диванчике, поджав под себя ногу, и сжимала в руках чашку с чаем, глядя в окно.

Там, за стеклом бушевал яркими красками май, но никакой радости эта прекрасная, почти летняя погода не приносила.

Ксюше хотелось обратно, в дождливый апрель. Туда, где она чувствовала себя счастливой. Где по выходным ей не приходилось сидеть одной дома. Где с ней был Паша.

Она не понимала, что с ним происходит. Знала только, что началось это в тот день, когда он забыл встретить ее с танцев. Именно с того дня он стал отдаляться от нее. В нем появилась какая-то холодность, отстранённость, и Ксюша ни на секунду не верила, что причина тому болезнь его тетки.

Прежде он смотрел на нее тепло, с любовью, теперь же, казалось, едва замечал. Его перестало интересовать ее настроение и самочувствие. Он больше не присылал по утрам смайлики с добрым утром и не желал спокойной ночи перед сном. Не звал в кафе или кино, не провожал на танцы.

Они продолжали видеться лишь в институте, но и там он находился будто бы только физически. Мысли его все время витали где-то далеко.

Ксюша места себе не находила, ревела по ночам в подушку, подозревала, что у нее появилась соперница… но откуда? Если бы Паша влюбился в кого-то из института, она бы заметила, но он убегал оттуда, не оглядываясь, едва появлялась возможность. Пару раз она даже пыталась проследить за ним, но увидела лишь, как он помогает какой-то старушке нести сумки к парадной. На больную тетушку та никак не походила, но спрашивать об этом Пашу Ксюша не решилась.