Рия Радовская – Снежный цветок Изольды (страница 5)

Печенье она смела, как самой показалось, в мгновение ока, и даже пристальный взгляд почему-то молчавшего Эберта не помешал. Тем более что чай уже начал остывать, и следовало поторопиться. Но когда допивала вторую кружку, с сахаром вприкуску, а он все еще ни слова не сказал о том самом «самом важном», не выдержала:

– Чего ты ждешь? Хотел поговорить – так говори.

– Не могу, когда ты жуешь, – он очень знакомо улыбнулся. – Сбивает настрой.

Всегда от этой его улыбки, открытой и бесшабашной, у нее замирало сердце, а потом начинало биться сильнее. Столько времени прошло, а ничего не изменилось.

– Но уже можно. – И улыбка погасла. – Выходим на рассвете. Путь на Запретную гору опасный и долгий, но не бойся, тебя есть кому охранять. Его сиятельство ждет нас в трех днях пути отсюда к вершине. – Он вдруг замолчал, рассматривая ее со странной смесью недоумения и неверия. – Проклятье, Леда! Почему я говорю это тебе?! Метка снежного цветка? Серьезно?

– Разве ты не помнишь? «Глупые девчоночьи фантазии»? Знаешь, я выросла, и сейчас мне совсем не до фантазий.

– Сказки заканчиваются там, где начинается магия, – он покачал головой.

– Но это сказка! Просто бабушкина сказка, Эберт!

– А цветок на твоей руке? Сказка нарисовала?

– Я не знаю, – чуть слышно призналась она. – Не знаю, что думать. Чему верить.

– Покажи мне, – попросил он. – Гантрам сказал, магия древняя и сильная, но почему только сейчас?

– Потому что совершеннолетие. Как раз сегодня… то есть, уже вчера, да?

А сама отметила: Гантрам. Вот кому должна она сказать спасибо за чудесный вечер. Вот куда он побежал после танца! Не в библиотеку, а докладывать герцогу Астору, самому Черному Ястребу, старшему брату короля, об избранной! А ментальщик, о котором упомянул Эберт – тоже он?

– Никому нельзя верить, – сказала мрачно. – Жаль, что я не оттоптала ему ноги.

Поставила опустевшую кружку, протянула руку:

– Смотри, если увидишь. Этот ваш Гантрам прикрыл его иллюзией.

Эберт взял ее ладонь в свою, теплую и отчего-то шершавую, будто иссеченную сотней рубцов или шрамов, так что Изольде вдруг остро захотелось посмотреть, почему такое странное ощущение. Сосредоточенно хмуря брови, провел над ней другой рукой, и кожу начало легонько покалывать. А в следующий миг на ней проступил серебристый контур цветка.

– Проклятье, – снова пробормотал Эберт. Будто до последнего не верил, что и впрямь увидит метку. Или… не хотел верить? – Ни слова там не было про совершеннолетие. Ни одного слова. Как и про цветок на руке.

– Как же не было? – удивилась Изольда. – Бабушка так и говорила, я точно помню. «В день, когда избранница цветка станет взрослой, путеводная метка распустится цветком на ее руке».

– Бабушка? – переспросил он и вскинул на нее встревоженный взгляд. – Ну конечно. Бабушка. У нее была своя легенда. Хотелось бы знать, почему. Но это уже ничего не меняет. Леда, я сказал все, что должен был. Все, что говорил многим здесь до тебя. Если хочешь спрашивать, спрашивай. Отвечу, если смогу.

– Ты не сказал главного. Зачем мы туда идем? За цветком? Мне он больше не нужен. У меня было одно желание, но… кажется, сегодня ему пришел конец.

– Когда-то их было гораздо больше, – с горькой усмешкой заметил Эберт, выпуская ее ладонь. – Как сильно все меняется, да? Конечно, за цветком. Запретная гора – в самом сердце метелей. Чтобы добраться до вершины, надо пройти сквозь заслон ветра и снега, а провести там может только избранная. Она же – сорвать цветок.

Изольда сцепила руки в замок. Мысли путались, в голове сливались слова Эберта и давние – бабушкины, где-то становились рядом, где-то сталкивались. Бабушка, к примеру, не говорила о том, что избранница способна и тем более должна кого-то куда-то вести. Зато говорила, что сорвать цветок она может только для себя. Если судить по бабушкиной сказке, герцогу, чтобы получить цветок, нужна была не избранная, вернее, ему не помогла бы никакая избранная. Он сам должен был родиться девушкой для этого. Зимой, в снежную ночь под вой метели, и получить метку на руку в день своего совершеннолетия. Но, похоже, тот, кто рассказывал сказки его сиятельству, что-то напутал.

– Ты сказал, «многим до тебя». Кто они были? И сколько их было? И, главное, что с ними сталось?

– Ничего, – он пожал плечами. – Их было много. Но они не были избранными. – И, помолчав, добавил: – Довели до границы метелей, провести не смогли, вернулись домой с щедрой наградой и благодарностью от герцога.

И вроде бы звучало безобидно, но Изольде отчего-то хотелось пристальнее вглядеться в лицо Эберта. Может, потому что он впервые за этот вечер не смотрел ей в глаза? С тех пор, как снял капюшон, конечно.

– Не бойся, – сказал он то, что уже говорил сегодня, и вот теперь наконец-то поднял голову. И взгляд был… тоже хорошо знакомым, да. Прямым и честным. – С тобой не случится ничего плохого. Я обещаю.

– У меня все равно нет выбора, так? – тихо спросила Изольда.

– Так, – кивнул Эберт и поднялся. – Тебе правда нужно поспать. И я очень надеюсь, что у тебя получится.

Уже от двери заметил негромко:

– И ты права. Не доверяй никому.

– Даже тебе?

– Даже мне. Сейчас нас не слышали, но в дороге случается всякое. Будь осторожна со словами. Мы знакомы, этого я не скрывал. Но ты из прошлой жизни, которая для меня давно закончилась. «Цепные псы герцога», мои парни, должны думать именно так.

И ушел.

ГЛАВА 4

Изольда никогда не ездила верхом. Лошадей, конечно, не боялась, но и в седле себя не представляла. Но после безумной кутерьмы, которая началась, наверное, за час до рассвета, и весь этот час только усиливалась и становилась все безумнее, даже обрадовалась, когда ее взгромоздили на невысокую толстенькую лошадку, сказали держаться за седло, не бояться ничего, а главное – ни в каком случае не визжать. Боги, да они на себя бы посмотрели! Нет, не визжали, конечно, но шуму от этих «псов герцога» было, как от целой стаи побрехучих базарных пустолаек!

Сама Изольда успела переодеться – вчерашняя девушка, Матильда, принесла чистую полотняную рубашку, длинную пуховую кофту, толстые штаны, войлочные сапожки, варежки на меху и шубу почему-то с разрезами по бокам, невероятно красивую, из золотой парчи с шитьем, впору какой-нибудь «светлости», а не простой горожанке. И уж точно никак не годившуюся носить ее с мужскими штанами! Но Изольда посмотрела в окно, на заснеженные горы, и не стала спорить. Только попросила сохранить бальное платье, объяснив честно, что это подарок от опекуна, и потерять его она очень не хочет.

Поесть она предпочла бы в комнате, но завтрак накрыли внизу, для всех. Простой и сытный: каша с мясом, сыр, хлеб, горячий сбитень. Эберт сел во главе стола, ее усадил рядом, но остальные! Они мельтешили вокруг, то один то другой оказывался за столом, закидывал в себя содержимое тарелки и исчезал, и вот уже он орет где-то во дворе, спрашивая, почему до сих пор не оседланы кони, куда запропастились приготовленные с вечера одеяла и «где этот круши-ломай Юхан, когда его сила раз в жизни действительно нужна». И все это так быстро и шумно, что она даже лиц не запомнила, хотя старалась, раз уж сейчас они все были в облике обычных людей, а не пугающих полупризраков под глубокими капюшонами. И называли друг друга по именам! Но поди запомни, кто рыжий и долговязый, кто недовольный всем на свете коротышка, а кто – тоже недовольный, но как-то по другому, белобрысый. А иногда и вовсе начинало казаться, что их не четверо, а не меньше десятка!

– Если бы наши приказчики так собирались на ярмарку, дядюшка уволил бы всех, – не выдержала наконец она.

– А многие из приказчиков господина Оттокара могут не вернуться с ярмарки? – спросил Эберт, взглянув на нее… странно. – Боевые отряды проверяются в бою, а не в сборах. Вот там от них стоит требовать порядка и слаженности.

– Разве что сбежать с выручкой, – вспыхнув, тихо сказала Изольда. – Я поняла. Прости.

– Ничего, – Эберт пожал плечами. – Тебе неоткуда знать, сколько смертников среди боевых магов. Мои парни – из тех, кто умеет выживать. Правда, дури в их головах столько, что иногда и впрямь только хорошим боем и выбьешь. Но если столкнуться с ними в столичных залах, – он усмехнулся, – ни за что не догадаешься, что вот этот огромный тролль в любой непонятной ситуации может огреть дубиной вдоль хребта, а вон тот громкий недоумок – лучший фехтовальщик герцогства, если не всего Стормберга. Отменные важные господа, знатоки манер и придворного этикета.

– И я рядом с ними покажусь деревенской простушкой, – продолжила Изольда. Кивнула: – Гантрам держал себя настоящим придворным кавалером.

– У Гантрама не сложилось с оружием. Боевой магией владеет, но… Скажем так, боевые маги не могут полагаться только на магию. Так что залы и приемы – его удел. И, конечно, архивы и исследования.

– Не знаю, как насчет архивов, а девиц очаровывать он умеет, – наверное, резче, чем следовало, сказала Изольда. Отчего-то вспомнилась искренняя любезность мага, и горько было понимать, что та самая подкупившая ее искренность была всего лишь слишком умелым притворством.

– Неужто успел очаровать тебя? – вдруг развеселился Эберт. – Стремительная тактика – совсем не в духе Гантрама. Не злись на него, мы все выполняем высочайшее распоряжение. Даже ты.