Рия Миллер – Симфония безумия: ария мести (страница 8)
– Собралась на тот свет без моего провожатого? – его голос был низким, обволакивающим, будто ласкал лезвием. – Жаль. Я уже представлял, как перережу эту ленту… – он бросил взгляд на бинт на ее шее, – …и посмотрю, что скрывается под ней. Новая жизнь… или все та же старая рана.
Он усмехнулся, сняв сигарету с губ. Дым медленно вырвался в ночь, тут же разорванный ветром вместе с его темной челкой. Глаза – две узкие щели – сверлили ее насквозь, а в уголке рта дергался тот самый знакомый жест, в котором была смесь злости и чего-то еще, чего Валери не хотела признавать.
От его внезапного появления у нее перехватило дыхание, а по спине пробежал ледяной ток – не только страха, но и проклятого узнавания. Каждая клетка тела помнила его, даже когда разум кричал « теперь вы враги». Пальцы сами собой впились в партитуру, сминая бумагу.
Адриан, заметив это движение и белый бинт, туго обвивающий ее шею, медленно сделал шаг вперед. Пепел с его сигареты осыпался вниз, оранжевый огонек на мгновение осветил холодное выражение его лица.
– Знаешь, почему я тогда хотел задушить тебя? – его голос звучал приглушенно, взгляд был прикован к тлеющей сигарете, будто в ней скрывался ответ. Пепел продолжал сыпаться, белые хлопья оседали на его левой в гипсе руке, согнутой в локте. Прошло несколько тягучих секунд, прежде чем он поднял глаза. Взгляды столкнулись – ее горящий, его ледяной. – Когда я очнулся после аварии, первое, что всплыло в памяти – твое опоздание семь лет назад. Ты так и не пришла на тот проклятый концерт. А я из-за этого лишился всего. Будущего. Рук. Музыки, – он выдохнул, и его взгляд, тяжелый и затуманенный, медленно скользнул по ее фигуре, будто ощупывая каждую линию. – Но когда я сжимал твое горло… твои глаза были не от страха. В них было… приглашение. И это сводит меня с ума сильнее, чем любая боль.
Последние слова он выдохнул с такой горечью, что Валери невольно прижала руку к собственному горлу, чувствуя под пальцами швы. Ветер донес до нее запах табака и чего-то еще – возможно, крови, все еще сочащейся из ее ран. Резкий порыв ветра рванул между ними, заставив белую больничную рубашку Адриана хлопать, как парус. В этот миг его рука нырнула в карман, и когда пальцы разжались, в них блеснуло лезвие. Нож. Обычный скальпель, который дал ему днем отец. Наверняка этим ножом он сам резал тех, кто осмелился нарушить главное правило этого города – молчать.
Он усмехнулся, небрежно и почти лениво, но Валери вся сжалась внутри. Этот жест она знала слишком хорошо: предвкушение.
– Я бы мог перерезать тебе горло прямо сейчас, – он провел лезвием по воздуху, словно пробуя его остроту. – Отправить на тот свет без лишних слов.
Тишина. Только ветер свистел в ушах, да дальний гул города под ногами.
Адриан наклонил голову, разглядывая скальпель. Отблеск луны скользнул по металлу, осветив засохшую каплю крови на рукояти.
– Но знаешь, почему не сделаю это?
Их взгляды столкнулись снова – ее испуганно-яростный, его спокойно-безумный. В этом молчании было больше угрозы, чем в любом крике.
Адриан приблизился так, что она почувствовала тепло его тела сквозь холод ночи. Он не прижал лезвие, а провел тупой стороной скальпеля по бинту на ее шее, следя за тем, как вздрагивает ее кожа.
– Мертвые не играют на рояле, – его губы оказались в сантиметре от ее уха, дыхание обжигало. – А я хочу слышать, как ты играешь. Хочу видеть, как твои пальцы сжимаются не от страха, а от… чего-то другого. Пока играешь, ты моя. И эта мысль… она жжет меня изнутри.
Он вдруг дернулся, будто его ударило током:
– У меня в голове теперь после того как я пришел в себя вспыхивают чужие лица. Люди, которых я должен ненавидеть. Но почему-то… – лезвие дрогнуло, – я вижу себя, стоящего за твоим плечом. И мои руки… они не за твоей шеей. Они – на клавишах. Рядом с твоими.
Капля пота скатилась с его виска.
– Что ты сделала с моей памятью?
Валери резко отпрянула от Адриана, спиной натыкаясь на холодные перила. Ее шаги зазвучали по металлической лестнице, слишком громко и слишком поспешно. На третьем пролете ноги вдруг подкосились, и она рухнула на ступени, прижав колени к груди. Партитура в ее левой руке смялась окончательно, острые края бумаги впились в ладонь, но она не отпускала – будто это последнее, что связывало ее с реальностью.
Слезы текли по лицу солеными ручьями, оставляя на коже жгучие дорожки. Каждая капля падала на бумагу, расплываясь кровавыми ореолами вокруг нот. Она чувствовала, как безумие медленно заполняет ее изнутри, как ржавчина разъедает душу. Хуже всего было осознание, что они сделали из нее оружие. И самое страшное – она сама позволила этому случиться, добровольно вложив свою руку в чужую перчатку.
Где-то внизу, за толщей бетона, ветер выл в пустой больничной палате. А здесь, в полумраке лестничного пролета, Валери впервые за долгие годы позволила себе просто плакать. И сквозь слезы ее губы сами сложились в слово, которое она не произносила годами. Ее собственная рука потянулась к тому месту на шее, где только что был его скальпель. Но это не было жестом боли. Это было прикосновение, полное такой яростной тоски, что ее вырвало прямо на залитые лунным светом ступени.
ГЛАВА 4
Партитура греха
Как только Валери ушла, хлопнув за собой дверью, холодный ветер, словно призрачный музыкант, запустил свои невидимые пальцы в черные волосы Адриана. Он все еще стоял на крыше больницы, неподвижный, как каменная глыба, а в руках его мерцало лезвие ножа – холодное, отточенное, будто сама безысходность. Губы парня дрогнули в горькой усмешке, когда память внезапно ударила по нему – яркая, болезненная, как вспышка молнии. Перед глазами всплыла картина: он наклоняется к Валери, его пальцы осторожно ложатся поверх ее руки, направляя, уча, объясняя без слов. В ушах снова зазвучали те самые ноты из
Но теперь вместо музыки – только вой ветра, вместо тепла ее ладони – ледяное прикосновение стали.
Последняя струйка дыма вырвалась из легких Адриана, прежде чем он швырнул догорающую сигарету в ночь. Вслед за ней полетел нож – холодная сталь, сверкнув в лунном свете, исчезла в темноте, словно его последние сомнения.
– Я не убийца, отец, – прошипел он сквозь стиснутые зубы, и каждое слово падало, как капля яда. – Но если решу им стать… – Голос сорвался в низкий, животный рык, – …то мой враг будет умирать медленно. Я загляну ему в глаза и увижу, как гаснет свет. Это будет не убийство – это будет танец.
Тишина впитала его слова, но эхо от них продолжало вибрировать в воздухе, насыщенном запахом табака и стальной горечью. В этом молчании слышалось что-то древнее – клятва, высеченная не в камне, а в самой плоти мира. Обещание боли, которое теперь висело между ними незримой, но неразрывной нитью.
Внезапная боль в левой руке заставила Адриана скривиться. Рука в гипсе – он совсем забыл о ней с тех пор, как очнулся после комы. Боль возвращалась волнами, вырывая его из забытья.
Эта рука была для него всем. Ею он выводил ноты на нотных листах, заставлял скрипку стонать под смычком, сжимал руль мотоцикла, ловя ветер костяшками пальцев. Теперь… Теперь в груди зияла пустота, будто вырвали не руку, а… голос. Рука, дарившая миру музыку, теперь молчала. И в этой тишине стоял самый чудовищный из всех диссонансов: беззвучный визг оборвавшейся струны в глубине души.
Адриан продолжал стоять на краю больничной крыши, сжимая кулак здоровой руки. Его взгляд, полный ненависти, буравил гипс на левой руке – казалось, он пытался раздавить в ладони всю ярость мира. Проклятия, обращенные к судьбе, к небесам, к самому себе, жгли горло едкой горечью.
– Если память не вернется, я выучу каждую ноту заново, – прошептал он, и слова его были тише шума города под ногами, но тверже больничного бетона. – Возьму скрипку, даже если для этого придется пройти сквозь ад. И обратно.
Порыв ветра рванул между ними, взметнув черные пряди волос, словно невидимые пальцы самой судьбы пытались стереть с его губ это обещание.
Адриан еще несколько минут стоял на продуваемой ветром крыше, пока холод не просочился под кожу, заставив его сжаться. Повернувшись, он шагнул в зияющий темный проем больничного выхода.
Лестничный пролет тонул в серых сумерках. На одном из поворотов силуэт Валери возник перед ним внезапно – она как раз поднималась со ступенек, резко проводя ладонью по щекам, смахивая последние следы слез. Адриан замер, позволив ей пройти несколько ступеней вниз, затем начал спускаться следом, подстраивая шаг под ее ритм. Его кеды бесшумно касались бетона, будто он стал частью больничных теней – невидимый, но неотступный.
Когда последняя ступень осталась позади, в мертвой тишине коридора резко отозвались шаги – слишком громкие для этой ночи. Голос Селены-Сабрины, переплетаясь с профессионально-сдержанными интонациями врача, разрезал воздух.
Валери вдруг вспомнила тот сон – глаза, напоминающие мертвую мать, кулон бабочки на блузке, – и на миг окаменела. Затем, как тень, метнулась за выступ стены, прижав ладони к груди, где сердце билось так, будто пыталось вырваться.