Рия Миллер – Симфония безумия: ария мести (страница 6)

В этот момент его рука плавно скользнула к карману больничных штанов Адриана, движение было настолько легким и отточенным, что выдавало годы отработанной ловкости.

И нож, холодный и тонкий, как обещание, оказался на месте.

Пальцы правой руки Адриана судорожно сжали упаковку таблеток, когда отец коснулся его ладони. По спине пробежали мурашки, но не от страха, нет, а от омерзения. Этот притворно-заботливый жест, эти ядовитые слова… Все как всегда.

Когда холод металла коснулся его бедра через тонкую ткань штанов, Адриан не дрогнул. Только зрачки резко сузились, а в уголке рта появилась едва заметная искорка чего-то опасного.

«Нож. Конечно. Не врач, а клоунада. Ты бы сразу в спину воткнул, если б не нужен был живым»,– пронеслось в голове.

– Партитуру? – он нарочно сделал голос хриплым, слабым, будто все еще полубессознательным. – Я… почти ничего не помню. Но если она так важна… – Адриан медленно поднял глаза, встретившись взглядом с отцом. Взглядом пустым, как у куклы. – …Я найду способ. Только… мне нужно время.

Внутри же все горело. Он прекрасно понимал, что это за игра. Габриэль бросал его, как пешку, под колеса Валери. Но если уж быть пешкой… то пешка, добравшаяся до края доски, может стать кем угодно. Даже королем.

А нож в кармане… Ну что ж. Хотя бы не придется ломать ногти, когда придет время рвать ей глотку.

Габриэль сделал последний кивок, изобразив на лице маску отцовской заботы, и вместе с врачом зашагал по длинному больничному коридору. Их шаги глухо отдавались по кафельному полу, сливаясь с далекими голосами из динамиков.

Адриан не сводил с них глаз, пока тень отца не растворилась в полумраке лестничного пролета. Медленно поднявшись со скамейки, он позволил себе улыбнуться той ледяной, безжизненной улыбкой, которой одаривают жертву перед смертельным ударом.

– Думаешь, я стану марионеткой в твоих грязных играх, отец? – прошептал он в пустоту, сжимая в кулаке упаковку таблеток до хруста пластика.

Резким движением он швырнул лекарства в мусорный бак. Таблетки рассыпались с сухим стуком, словно кости в детской игре.

– Самый страшный яд… – Адриан начал медленно двигаться к своей палате, каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. – …не тот, что дают подкупленные врачи.

Он остановился у окна, за которым бушевала осень. Тяжёлые, словно свинцовые, тучи нависли над городом, а дождь – не просто стекал, а полз по стеклу мутными потоками, смешиваясь с грязью и пылью. Отблески неоновых вывесок преломлялись в каплях, превращая их в алые подтеки, словно само небо истекало кровью. Воздух за окном был густым от сырости, и даже сквозь стекло пробивался запах прелых листьев и промокшего асфальта.

Где-то вдали взревел мотоцикл, и этот рев – низкий, хриплый, будто звериный рык – пронесся сквозь стон дождя. Адриан стиснул зубы: звук напомнил ему тот самый яд, что Габриэль готов был подмешать в таблетках для сына. Тот же металлический привкус на языке. Та же предательская сладость, скрывающая смерть.

Мотоцикл умчался, оставив после себя вибрацию в костях и разблокировавший фрагмент воспоминания – как Адриан обгонял мотоцикл Алекса и резко сворачивал в сторону. В голове на мгновение застыл этот гул, пока Адриан не зажмурился и не дернул головой, сбрасывая наваждение.

– А тот, кто создал тебя… Да, отец?

Его пальцы непроизвольно сжали холодный металл ножа в кармане. Игра началась. И на этот раз кукловод ошибся, ведь его марионетка дергала ниточки сама.

Спустя несколько медленных шагов Адриан замер у двери палаты Валери, и вдруг – удар в грудь. Сердце рванулось вперед, как испуганный зверь, а в сознании вспыхнул яркий, почти болезненный кадр из прошлого: двенадцатилетний он, сжимая скрипку с преувеличенным надрывом, водил смычком так фальшиво, что даже стены, казалось, съеживались. А напротив, у окна, стоялаона – морщилась, затыкала уши и корчила ему рожицы.

– Прекрати так ужасно играть, Адриан! – кричала девчонка, смеясь сквозь раздражение. – Пожалей мои уши!

Но он только шире расплывался в озорной ухмылке и давил на струны еще сильнее, наполняя класс сольфеджио какофонией, нарочито нестройной, но почему-то веселой.

– Прекращу… – Адриан сделал паузу, лукаво прищурившись, – …если поцелуешь меня.

И тогда, ошеломляюще и неожиданно, она шагнула вперед. Ее лицо в памяти теперь было размыто, словно стерто временем, но он чувствовал тот момент: теплое дыхание, легкий запах детского шампуня, а потом – мягкое прикосновение губ к своей щеке.

Воспоминание рассыпалось, как старый кинокадр.

Адриан вздрогнул, словно очнувшись, и пальцы сами потянулись к той самой щеке – туда, где когда-то осталось это мимолетное тепло. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из клетки ребер.

Он резко качнул головой, сбрасывая наваждение.

– Черт… – прошептал сквозь зубы.

И, стиснув кулаки, зашагал прочь к своей палате, к холодной реальности, где не было места детским шалостям. Только нож в кармане, партитура в палате Валери… И тень отца, нависшая над всем этим.

***

Кровь. Она была всюду – липкая, теплая, неумолимая.

Воздух гудел медным удушьем – этот знакомый, тошнотворный запах крови, густой, как сироп, въедался в ноздри, прилипал к задней стенке глотки. Валери стояла посреди комнаты, ее пальцы дрожали, словно натянутые струны перед разрывом. Руки, когда-то изящные и ловкие, теперь были испачканы алым – оно въелось в кожу, под ногти, в каждую складку ладоней, и этот металлический смрад висел вокруг, как проклятие.

Партитура перед нейдышала. Ноты, когда-то черные и четкие, теперь расплывались в багровых потеках. Кровь стекала с листов, капала на клавиши рояля, издавая ужасающий звук и сливалась с черным лаком, будто сам инструмент истекал раной, а в воздухе стоял тот самый тяжелый, теплый запах – медь, соль и что-то еще, что-то живое, словно комната сама превратилась в открытую плоть.

А ониграл.

Без рук, без прикосновений, а лишь жутковатые аккорды, глухие и резкие, будто кто-то давил на педаль из мира теней. Каждый звук отдавался в висках, в такт бешено колотящемуся сердцу, а запах становился гуще, плотнее, как будто кровь уже не просто текла – онаиспарялась, наполняя легкие ужасом.

Стены шептали.

Нотные листы, развешанные по комнате, теперь не просто бумага – оникровоточили. Алые струйки сползали по пергаменту, оставляя за собой мокрые дорожки, словно слезы из ран, а в воздухе витал тот самый медный дух, острый и сладковатый, как будто кто-то разорвал горло самой музыке. Пол уже не скрипел, а хлюпал под ногами, вязкий и предательский, и с каждым шагом запах поднимался волной, обволакивая, удушая.

Кровь… кровь… кровь…

Ее было так много, что казалось – вот-вот она поднимется выше, зальет горло, заполнит легкие, и тогда Валери задохнется не только от ужаса, но и от этогозапаха, густого, как сама смерть.

А рояль играл. Играл без конца.

Нота за нотой. Аккорд за аккордом.

Музыка, заполнявшая комнату, походила на похоронный марш – тяжелый, бесконечный, будто сама смерть дирижировала этим адским концертом.

Кровь, стекавшая с партитур, принадлежалаим – жертвам. Их имена, едва различимые среди нотных знаков, проступали на полях, словно чьи-то пальцы вывели их дрожащей рукой прямо в пустых тактах…

Имя тети пронзило сознание Валери внезапной болью, будто кто-то вогнал раскаленную иглу прямо в висок. Непроизвольный вскрик сорвался с губ, и в тот же миг мир перед глазами взорвался ослепительным светом.

Всплыло воспоминание: отец, его сжатый кулак, мать, падающая на мрамор. Алый ручей крови стекал по ее подбородку с разбитой губы, капли падали на мраморный пол, образуя крошечные темные лужицы.

Картина сменилась внезапно, словно кто-то перелистнул страницу. Теперь Валери видела мать – бледную, как восковая фигура, – которая дрожащими руками прятала потрепанную папку под полированную крышку рояля.

– Молчи… – прошептали ее бледные губы, и слова повисли в воздухе зловещим предостережением.

Память снова переключилась. Теперь перед внутренним взором Валери возникли они с сестрой – испуганные, прильнувшие к щели спальни. В гостиной стояли две одинаковые женщины: мать и… ее точная копия? То же платье, те же жесты, прически только разные и цвет волос.

– Ты должна сыграть, – шипела двойник, и ее шепот звучал неестественно громко. – Это единственный способ…

За спиной у Валери рояль внезапно грянул пронзительным диссонансом, будто реагируя на ее воспоминания. Девушка зажмурилась – и перед глазами поплыли другие воспоминания. Роскошный зал с высокими зеркальными стенами, где переливался свет хрустальных люстр. Звон бокалов с шампанским, перекрывающий тихую музыку оркестра. Мать, улыбающаяся Аманде Лейман – той самой женщине, чье имя теперь кровоточило на партитуре.

В углу зала за длинным столом сидел отец, ведущий деловые переговоры с группой мужчин в черных классических костюмах. Его властный взгляд, мерцающий перстень с темным камнем, сжимающий коньячный бокал. Где-то рядом смеются Адриан и Мария – старшая сестра Валери, чей голос сейчас звучал особенно звонко.

Обрывки памяти рассыпались, словно ноты с перевернутой партитуры. Валери рухнула на колени, судорожно хватая ртом тяжелый воздух. Пальцы впились в собственную шею, будто пытаясь раздвинуть невидимые тиски.