Рия Миллер – Симфония безумия: ария мести (страница 16)
***
После горького признания дочери в душе Селены воцарилась ледяная пустота. Она не заслужила ни прощения, ни доверия Валери – это был неприкрытый, болезненный факт. Но совсем скоро она вновь услышит ее голос. Тот самый голос, что из инструмента бунта должен был превратиться в идеальное оружие для мафии и прозвучать на весь мир.
Порыв ночного ветра внезапно ворвался в комнату, заставив взметнуться алые шелковые шторы, словно призрачные языки пламени. С почти ритуальной медлительностью Селена поставила полупустой бокал с кроваво-рубиновым вином на журнальный стол, затянутый белым саваном-простыней, и направилась к роялю.
Ее каблуки глухо стучали по паркету, нарушая гнетущую тишину забвения. Вся роскошная гостиная была похожа на склеп: причудливые силуэты мебели угадывались под белыми покрывалами, все было застывшим и покрытым толстым слоем пыли ушедшего времени. Даже с массивной хрустальной люстры, как символ окончательного запустения, свисала серебристая паутина, и по ней медленно спускался паук-одиночка.
Селена не обратила на это ни малейшего внимания. Ее мир сузился до одной цели. Она резким движением сорвала простынь с рояля, подняла тяжелую крышку и извлекла оттуда толстую папку, с которой клубы пыли взметнулись в лунный свет.
С зажатым в руке досье она вернулась к окну. Холодный свет полной луны, проникая внутрь, выхватывал из мрака ее статную фигуру и вытягивал на пыльном паркете длинную, искаженную тень – тень правительницы темного мира, готовящейся к удару.
– Уже завтра Геллосанд начнет узнавать о первых грехах своих ангелов, – ее голос прозвучал низко, властно и безжалостно, разрезая тишину, как лезвие.
Она расстегнула замок папки. Ее пронзительный взгляд скользнул по содержимому: фотографии с видеонаблюдения, отчеты, неопровержимые доказательства предательства. Все было на своих местах. На ее идеально сохранившемся лице, озаренном лунным светом, проступила едва заметная, холодная улыбка – не радости, а торжества безжалостной мести.
Тишина в зале стала густой, тягучей, словно ее тоже можно было потрогать. Она длилась всего несколько секунд, но успела вобрать в себя страх мужчины, пыль забвения и холодную решимость Селены. Резко развернувшись, она бросила толстую папку на полированную крышку рояля, словно это была не улика, а просто очередная партитура.
Ее шаги по паркету отдавались глухим эхом в пустом пространстве. Она прошла мимо журнального стола, где стоял нетронутый бокал с рубиновым вином. Ее пальцы, изящные и смертоносные, даже не дрогнули, когда она обошла его стороной и взяла со стула компактный пистолет с матовым покрытием. Холод металла был единственным прикосновением, которое она жаждала сейчас почувствовать.
– И ты мне в этом поможешь, мой ангелочек, – ее голос прозвучал мягко, почти ласково, но от этого стало только страшнее. Уголок ее губ на мгновение дрогнул в подобии улыбки, когда ледяной взгляд скользнул в центр комнаты.
Там, на коленях, подчиняясь невидимой силе ее воли, сидел мужчина. Его дорогой синий костюм был помят, а белоснежная рубашка расписана алыми разводами. С разбитой губы медленно стекала тонкая струйка крови, смешиваясь с соленым потом, залившим его лоб. Но самое пугающее были его глаза – широко распахнутые, зеленые озера чистого, животного страха.
– Когда предоставишь мне все финансовые отчеты компании «Aeterna Pictures», я позабочусь о безопасности твоей беременной жены, – продолжила Селена, и в ее интонациях зазвучали стальные нотки человека, предлагающего сделку, от которой нельзя отказаться. – И подготовлю вам двоим новые жизни. Вдали от всего этого. Твой босс ничего не узнает.
Мужчина судорожно сглотнул ком страха в горле и, зажмурившись, часто закивал.
Селена медленно подошла ближе, ее тень накрыла его собой. Без всякой суеты она присела на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Распахнутое серое пальто мягко легло на пыльный пол. Она не спеша приставила холодный ствол к его виску, к влажной коже, где отчаянно стучала жилка.
Все ее выражение лица изменилось. Исчезли последние намеки на игру. Взгляд стал абсолютно пустым и бездонным.
– Если хоть одна цифра в отчете будет неправильной, – прошептала она так тихо, что он замер, затаив дыхание, – ты не увидишь больше ни жену, ни своего будущего ребенка. Понял меня?
Ее голос был тихим, почти интимным, но каждое слово обжигало, как раскаленное железо.
– Д-да, м-мэм, – выдохнул он, и это было похоже на предсмертный хрип.
Она медленно поднялась, и складки серого пальто мягко скользнули по полу, словно крылья ночной птицы. Холодный металл пистолета исчез в его глубине. Селена бросила последний, пустой взгляд на согбенную фигуру бухгалтера, в глазах которого навеки застыло осознание собственной обреченности.
Легкая, почти невесомая улыбка тронула ее губы, не достигая глаз. Селена развернулась и вышла из зала, не оглядываясь, оставив за спиной лишь звонкую тишину и горький вкус чужой сломленной воли.
Глава 6
Последний гвоздь
Эмма замерла в центре огромной сцены Большого театра, залитая ослепительным светом софитов. Ее белоснежное платье, словно второе сияние, переливалось под лучами, а в груди бушевало упоение и трепет. Она пела, и ее голос, бархатный и глубокий, лился по залу, огибая ряды затаившей дыхание публики. В эти первые мгновения она парила, чувствуя себя абсолютной победительницей, державшей в руках весь этот блестящий мир.
Но затем настал тот самый куплет. И внезапно, откуда-то из глубины, поднялся леденящий спазм. Горло сжалось стальным обручем, перекрывая воздух и звук. Девушка изо всех сил пыталась вытолкнуть ноту, ту самую, выстраданную, которую ждала и должна была услышать с самого первого ряда ее мать. Но вместо чистого звука раздался лишь сдавленный, жалкий срыв, провалившийся в гробовой тишине зала.
И в этой звенящей пустоте, словно насмешка, родился другой голос. Высокий, хрустально-чистый, идеальный. Тот самый, от которого у Эммы замирало сердце и стыла кровь. Голос
Весь ее мир сузился до одного-единственного взгляда, до бледного лица в первом ряду. Больше всего на свете Эмма боялась снова увидеть в этих знакомых до боли голубых глазах холодное, все сметающее разочарование. И сейчас, прямо сквозь ослепительный свет софитов, она увидела именно это. Ее взгляд встретился с взглядом Софи, сидевшей в алом бархатном кресле.
Девушка замерла, надеясь на чудо, но его не случилось. С леденящим душу спокойствием Софи что-то шепнула бабушке, и обе женщины, не сказав ни слова, не выразив ни капли сочувствия, поднялись. Они развернулись и направились к выходу, их спины были красноречивее любых упреков. А толпа вокруг все еще ревела, аплодируя призраку Селены, совершенно не замечая живого сердца, которое разрывалось на ее глазах.
Силы окончательно покинули Эмму. Ее колени подкосились, и она с глухим стуком упала на твердый пол сцены. По щеке девушки, обжигая кожу, скатилась единственная, горькая слеза.
– Не уходите, пожалуйста, – едва слышно прошептала она в такт аплодисментам, обращаясь в пустоту. – Я буду стараться. Только дайте мне шанс, пожалуйста…
Слеза упала на темные доски, и в этот миг произошло нечто ужасное. Гулкий зал вдруг резко опустел, поглотился гнетущей тишиной и мраком. Там, где только что сидела ее мать, теперь восседала Селена Вайс. Она непринужденно откинулась в кресле, скрестив на груди руки, а на ее губах играла едва заметная, но такая ядовитая улыбка. Поймав пораженный взгляд Эммы, та лишь приподняла бровь. Эмма машинально отшатнулась, по спине пробежали мурашки, а в горле встал комок леденящего, беспомощного страха.
Селена медленно поднялась с кресла, улыбка стала шире, но до глаз так и не дошла. Она сделала несколько шагов к сцене, ее хрустальный голос прозвучал тихо, но четко, прорезая пространство, как лезвие:
– Милая Эмма, – начала она, и в голосе звучала фальшивая жалость. – Ты все еще не поняла? Твоя мама наконец-то обрела ту дочь, о которой всегда мечтала. Она благодарит меня за то, что я избавила ее от долгой и утомительной игры в твое жалкое «старание».
Женщина сделала паузу, наслаждаясь эффектом, и заключила, почти шепотом, но с убийственной отчетливостью:
– Она попросила меня стать теми нотами, которые ты так и не смогла взять. И для нее это стало величайшим облегчением.
От этих слов сердце Эммы замерло, а потом рванулось в бешеной панике. Она проснулась. Резко села на кровати. Грудь болезненно вздымалась, а рот ловил воздух, которого катастрофически не хватало. Комната была окутана предрассветной мглой, а по спине струился ледяной пот. Эхо ядовитых слов Селины все еще висело в тишине, ощутимое и настоящее, как прикосновение.