Рия Миллер – Симфония безумия: ария мести (страница 14)
– Переживаешь, что завтра шакалы из СМИ доберутся и до тебя? – ее голос прозвучал на удивление мягко, почти ласково.
Софи резко повернула голову, пальцы судорожно сжали ножку бокала, побелев от напряжения. Эмма же, невозмутимо положив нож, уставилась в панорамное окно, где утопал в огнях ночной город.
– Слышала, что кто-то приказал раскопать и на тебя досье. – Она намеренно сделала паузу, давая каждому слову просочиться в сознание, как яд, и медленно перевела взгляд на мать. – А именно… то самое видео из «Вавилона». Где ты семь лет назад, в обществе Валентина, подписывала тот договор. И где ты так артистично предложила план с аварией на мосту, чтобы раз и навсегда избавиться от Селены Вайс.
Софи беззвучно усмехнулась, и в глазах вспыхнул холодный, хищный блеск. Она лениво повращала бокал, наблюдая, как по стенкам стекают багровые следы.
– Милая, – голос ее был сладок, как сироп, и ядовит, как цианид. – С чего ты взяла, что это видео вообще может увидеть свет?
Эмма медленно положила вилку. На ее лице расцвела медленная, почти нежная улыбка, от которой становилось по-настоящему страшно.
– То есть… это все правда? И авария на мосту – дело твоих рук?
Софи с глухим звоном поставила бокал на стол, прежде чем ледяным тоном бросить в ответ:
– С чего вдруг тебя это заинтересовало?
Эмма лишь равнодушно пожала плечами, делая вид, что полностью поглощена едой. Телефон, лежащий экраном вниз, продолжал исправно записывать каждый звук, будто молчаливый и незримый свидетель за их столом.
– Да так… Просто интересно, как далеко ты готова была зайти, чтобы оказаться на той самой сцене, где завтра буду выступать я, – почти небрежно проговорила Эмма.
В этот момент Софи с силой вонзила нож в сочный стейк, с наслаждением представляя на его месте шею Селены.
– Чтобы оказаться на вершине, я пойду по головам. И мне абсолютно плевать, чьи они – никчемных людишек или выскочек, которые забыли, где их место. – Она медленно прожевала кусок мяса, устремив на дочь холодный, тяжелый взгляд. – Только попробуй завтра проиграть на конкурсе и опозорить меня перед своей бабушкой.
Уголки губ Эммы дрогнули в легкой улыбке. Она сделала небольшой глоток вина и добавила с полным безразличием:
– Не переживай. «Золотого соловья» я получу.
С этими словами Эмма взяла со стола телефон и поднялась.
– Пойду еще порепетирую.
– Не забудь про шестой такт, – бросила ей вдогонку Софи, не отрываясь от своей тарелки, когда та уже направлялась к выходу.
Как только Эмма вышла из зала, она замерла перед мраморной лестницей, остановила аудиозапись и тут же отправила файл Сабрине с сообщением: «Лови. И только попробуй меня завтра подвести».
Софи, не вставая из-за стола, продолжала смотреть на экран, где мелькало лицо ее мужа. Уголок ее губ дрогнул в едва уловимой улыбке, после чего она сделала медленный глоток вина.
– Сегодня рухнула твоя империя, а завтра… возможно, рухнет и твоя жизнь, мой дорогой муж.
Последние слова прозвучали тихо, но с такой леденящей ядовитостью, что, казалось, сам воздух в комнате стал горьким на вкус.
Глава 5
Бухгалтерия мести
Ветер, холодный и резкий, сорвал последний багряный лист с ветки старого клена ровно в тот миг, когда Селена настигла дочь. Ее пальцы сжали локоть Валери с отчаянием тонущего, хватающегося за соломинку. Напротив, у подножия памятника Орлина, фонарь мигнул – один раз, словно моргнувшее веко мира, – и погрузил их в тревожную полутень.
Валери вздрогнула, но не вырвалась. Она лишь прикусила нижнюю губу до боли, сдерживая нахлынувшие слезы, и медленно, с трудом перевела взгляд на Селену. Воздух между ними сгустился, стал тягучим и горьким от непроговоренной боли и лжи, пронзительной, как лезвие. Казалось, это молчание могло длиться вечно, стать их вечным проклятием. Но тяжелый, сдавленный вздох Селены разорвал его.
– Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, – ее голос, низкий и израненный, сорвал маску, приоткрыв ту женщину, что скрывалась за личиной мертвой сестры. В ее глазах, на миг поднятых на Валери, мелькнула бездонная тень прожитых лет. – С этим чувством мне пришлось жить семь долгих лет.
Она сделала паузу, и лишь шелест опавших листьев нарушал тишину.
– Нож в спину от близкого ранит куда больнее, чем пуля врага. Он жжет изнутри, не давая дышать.
Валери судорожно сглотнула ком в горле, дернула рукой, будто от прикосновения раскаленного металла, и отступила на шаг. Она отвела взгляд, резким, почти яростным движением тыльной стороны ладони смахнула предательскую слезу, оставив на щеке красноватый след. В ответ Селена лишь горько усмехнулась одним уголком губ, беззвучно и безнадежно. Ее глаза опустились на пожелтевшие листы в руке.
– Здесь, – прошептала она, едва касаясь пальцами нотных знаков, – здесь зашифрована правда. Та самая, из-за которой меня хотели уничтожить. Но твоя тетя… она опередила их. Она разрушила план мафии, заплатив за это своей жизнью, а мне оставила в обмен свою роль. Свое имя. Свою судьбу.
Горькая усмешка тронула губы Селены, и ее рука невольно потянулась к виску, будто пытаясь смахнуть наваждение. Ветер, словно сочувствуя ее порыву, взметнул бордовые пряди и трепетно распахнул полы ее пальто, отчего она на миг показалась раненой птицей, готовой взлететь.
Валери смотрела на мать, и реальность уплывала из-под ног, как дым. Она ощущала себя зрительницей в собственном сне, где мозг отказывался складывать чудовищные пазлы правды. Казалось, еще мгновение – и этот кошмар рассыплется, уступив место привычной яви.
– Семь лет, – голос Селены прозвучал глухо, пробиваясь сквозь шум ветра, и был полон такой неизбывной боли, что у Валери сжалось сердце. – Семь лет мне пришлось вживаться в роль, заставлять себя забыть собственное имя и дышать чужими воспоминаниями, лишь бы однажды вернуться в Геллосанд и снова услышать твой голос.
Ее взгляд, темный и бездонный, был прикован к дочери, впитывая каждую ее черту.
– Семь лет я прожила чужой жизнью, чтобы выстроить каждый шаг, каждую деталь плана. Плана, как уничтожить систему, выстроенную твоим отцом, и вытащить на свет всех, кто прикрывает свои преступления благородной маской искусства.
Селена тяжело выдохнула и подняла глаза к ночному небу, где редкие звезды тонули в бархатной тьме. Она провела языком по внутренней стороне щеки, смахнув привкус старой боли, и на ее губах проступила грустная, уставшая улыбка. Перед ней, словно наяву, встало воспоминание: бесконечные дни и ночи перед зеркалом в парижской спальне, когда она, как заведенная марионетка, без конца твердила «я Сабрина». Она повторяла это имя до хрипоты, до тех пор, пока в одно мгновение отражение не улыбнулось ей чужими губами и не ответило из глубины стекла: «Теперь это ты». Голос сестры месяцами преследовал Селену, звучал в такт биению сердца, шептал в тишине. Он исчез лишь тогда, когда ее собственные жесты стали идеально плавными, а голос зазвучал томными, чуть насмешливыми интонациями Сабрины.
– Каждый день я слышала ее голос, – проговорила Селена спустя долгое молчание, и слова повисли в холодном воздухе, смешавшись с паром от дыхания. – Став Сабриной, я поняла, что в актерстве самое сложное – не сыграть другую. Самое сложное – стереть себя.
Вернув взгляд на Валери, чьи глаза блестели от навернувшихся слез, Селена продолжила, и ее голос прозвучал приглушенно и горько:
– Я знаю, что сейчас не заслуживаю ни твоего доверия, ни прощения. Но просто запомни одно: я заставлю твоего отца заплатить за все, что он совершил с тобой, пока меня не было рядом.
Селена неожиданно сделала шаг вперед и осторожно, по-матерински, сжала плечо Валери. Ее взгляд внезапно смягчился, но в нем затеплился холодный, стальной огонь.
– Но не думай, что это простая месть. Месть – это эмоция глупцов. То, что я сделаю, будет… бухгалтерией. Простым и безжалостным приведением счетов к нулю.
Слова повисли в морозном воздухе, тяжелые и неумолимые, как приговор. Валери ощутила, как по ее спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ветром.
Ее глаза, еще мгновение назад блестевшие от непролитых слез, внезапно расширились. Не от страха, а от потрясения. От осознания той бездны, что вдруг разверзлась перед ней и в которой теперь стояла ее мать. Это был не ее голос, не ее интонации. Это был голос чужой, опасной и абсолютно чуждой женщины.
Она инстинктивно рванулась назад, выдернув плечо из-под материнской руки, будто от прикосновения раскаленного металла. Бинты на ее горле внезапно стали душными и тесными, заставляя сделать короткий, сиплый вдох – единственный звук, на который она была сейчас способна. Ее взгляд, полный ужаса и непонимания, метнулся по лицу Селены, выискивая в его чертах хоть что-то знакомое, ту мать, которую она помнила. Но находила лишь отражение ледяной решимости.
Молча она покачала головой. Сначала едва заметно, потом все отчаяннее, отрицая не столько слова, сколько саму суть произнесенного.
И в этом безмолвном крике было больше силы и осуждения, чем в любых громких словах.