Рия Миллер – Симфония безумия: ария мести (страница 13)
Селена медленно поднялась с кресла, ее губы растянулись в теплой, почти сестринской улыбке. Ирония ситуации была восхитительна – две искусные кукловодчихи, прикрывающиеся личинами невинности, теперь стояли друг против друга, готовые скрепить свой пакт молчания. Будто две актрисы в спектакле без зрителей, где каждая репетировала свою роль целую жизнь.
Когда Селена-Сабрина приблизилась к сцене, Эмма внезапно узнала эту походку. Так ходила
Или… все-таки существуют?
Увидев, как на мгновение побледнела Эмма, Селена улыбнулась. Она специально прошлась характерной походкой, ненадолго сбросив маску сестры-близнеца. Зная психику девушки, Селена планировала свести с ума дочь той, что убила ее старшую дочь семь лет назад.
– Мертвые возвращаются, если их боятся, – произнесла Селена своим настоящим голосом.
Эмма отшатнулась и часто заморгала.
– Что? – сорвалось с ее губ.
– Говорю, что помогу тебе заслужить похвалу матери и бабушки, если ты взамен запишешь аудио, – повторила она уже голосом Сабрины.
Эмма опустила руки и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони – острая боль должна была вернуть ее в реальность. Голос дрожал, но она выдавила из себя:
– Я… я не спала три ночи. Голос срывается, ноты плывут перед глазами… – Ее губы искривил горький смешок. – Да я сама не понимаю, что реально, а что уже глюки. Но если ты и правда здесь…
Она резко вдохнула и подняла голову, внезапно ощетинившись:
– То докажи. Назови то, что знала только Селена. Например… какую песню ты должна была петь с Валери семь лет назад?
Селена-Сабрина усмехнулась и бросила:
– Откуда мне знать. В тот вечер я была на съемках фильма.
После этого ответа Эмма облегченно выдохнула.
– Значит, все-таки Сабрина.
Наблюдая за Эммой, Селена-Сабрина усмехнулась. В каком-то смысле иметь сестру-близнеца было преимуществом – тех, кто плохо их различал, можно было свести с ума и довести до могилы.
– Боишься Селену? – Наклонившись чуть вперед, Селена-Сабрина продолжила: – Не бойся. Моя сестра добра к тем, кто не переходит ей дорогу и слушается. К тому же, призраков боятся только тру́сы.
Эмма резко встряхнула головой, будто отгоняя назойливых мух – все сомнения, все страхи были сметены одним движением. Ее зрачки сузились, как у кошки перед прыжком, когда она уставилась прямо в тёмные, как старая кровь, глаза Селены.
–Ты права, – прошипела она, медленно опускаясь на корточки. Теперь их лица оказались на одном уровне, разделенные лишь тонкой нитью напряженного воздуха. – Призраков боятся только тру́сы.
Ладонь с хрустом сжала край пюпитра.
– Я запишу то проклятое аудио сегодня же. Но с одним… маленьким… условием. – Каждое слово падало, как камень в бездонный колодец, обещая нечто большее, чем просто сделку.
На лице Селены и мускл не дрогнул, когда Эмма продолжила ядовитым тоном:
– Ты признаешься перед всем жюри, что «Золотой соловей» все эти годы покупался, – голос Эммы звенел, как лезвие. – Что моя бабушка – не единственная, кто подделывал результаты. – Она сделала театральную паузу, наблюдая, как дрогнули веки Селены. – И что твоя сестра-близнец Селена стала знаменитой не благодаря таланту, а потому что ваш папочка подкупил жюри.
Все это было ложью. Настоящая Селена победила на том конкурсе исключительно благодаря своему голосу. Но сейчас, глядя в глаза дочери женщины, которая так и не смирилась с поражением, Вайс готова была на любую подлость. Чтобы разрушить эту прогнившую систему. Чтобы наконец раскрыть правду об аварии, которую семь лет скрывали.
Неожиданная полуулыбка тронула губы Селены, заставив Эмму на мгновение замереть.
– Хорошо, – произнесла она мягким голосом Сабрины. – Можешь не волноваться, я всегда выполняю свои обещания. А тебе завтра даже не придется напрягать связки. Просто открой рот.
Ее взгляд скользнул к пюпитру, где лежала партитура с нотами и текстом.
– Я спою вместо тебя.
Развернувшись, Селена направилась к бархатным креслам, где осталась ее белоснежная сумочка. Эмма крикнула ей вдогонку:
– Как ты будешь петь сопрано, если ты всего лишь актриса?!
В ее голосе звенела откровенная насмешка.
Не оборачиваясь, Селена надела очки, подхватила сумочку и бросила через плечо:
– Никогда не недооценивай актрис. Мы способны творить куда больше чудес, чем ваши оперные дивы.
Эмма стиснула губы до боли, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. Эта женщина двигалась слишком знакомой походкой – точь-в-точь как призрак, преследовавший ее кошмары. Когда дверь за Селеной закрылась, воздух в зале будто ожил: Эмма сделала глубокий вдох, словно впервые за весь этот разговор.
***
Сперва был лишь глухой стук в висках и белая пелена перед глазами. А потом – ярость, слепая и всепоглощающая. Рука Джонатона сама взметнулась, сгребая со стола бесполезные теперь бумаги, дорогие гаджеты, папки с провальными отчетами. Все рухнуло на пол с какофонией ломающегося пластика и звоном стекла, похожим на предсмертный хрип. За окном медленно гасли огни города, а здесь, на вершине его рушащегося мира, стоял он один – с сжатыми до боли челюстями и пустотой внутри. Его империя, выстроенная годами, трещала по швам из-за падения каких-то никчемных акций. И самое невыносимое – эти глаза. Десятки глаз его подчиненных, застывших за длинным полированным столом. Они не видели катастрофы – лишь гнев босса. Они ждали не решений, а приказов, вырванных из перекошенного яростью горла вместе с хриплой, нечеловеческой ноткой, которой он сам себя не узнавал. Сегодняшний день, день падения легендарной компании, производящей «Мерседесы», стал для него не бизнес-кейсом, а личным Апокалипсисом.
Прошло несколько напряженных минут, после чего Джонатан медленно выпрямился. Его дыхание выровнялось, но глаза стали похожи на осколки льда. Он обвел взглядом зал, задерживаясь на каждом лице чуть дольше, чем нужно.
– Вам интересно, почему мы здесь?.. Интересно, почему цифры на экране решили, что вы завтра можете остаться без работы?.. Это просто числа, да? Слепая игра рынка. Случайность.
Он сделал театральную паузу, мягко проводя рукой по гладкой поверхности стола, словно проверяя ее на прочность.
– Но случайность – удел лузеров. А здесь, в этой комнате, случайностей не бывает. Кто-то очень умный сегодня нажал на очень определенные кнопки. Кто-то, кто знал, где наше слабое место. Кто-то, кто празднует сейчас, наблюдая за этим… цирком. – Его голос упал до шепота, и все невольно подались вперед, чтобы расслышать. – Запомните этот день. Это не кризис. Это объявление войны. И у войны есть имена. И лица. И я их найду.
Слова Джонатана повисли в воздухе, и от них зал будто вымер. Прежний страх, острый и направленный на одного человека, начал мутировать, прорастая в душах чем-то куда более темным – всепоглощающей паранойей. Угроза перестала исходить лишь от босса, метавшего ледяные молнии взглядом; теперь ее источником мог оказаться любой, сидящий рядом. Взоры, еще недавно потупленные в стол, теперь, полные немого ужаса, закружились по комнате, выискивая на бледных лицах коллег малейшую гримасу вины или притворства.
В этой гробовой тишине стал слышен каждый звук, обретший зловещую значимость: назойливый скрип кожаного кресла, далекий гул города за стеклом, сдавленное дыхание. Люди инстинктивно отшатывались друг от друга, их глаза пугливо скользили по стенам, увязая в узорах штукатурки, в страницах блокнотов, лишь бы избежать предательского пересечения ни с холодным всевидящим оком шефа, ни с таким же испуганным взглядом соседа. Кто-то бессознательно вжимался в спинку кресла, стараясь исчезнуть, раствориться, в то время как другие, напротив, застывали в неестественно-прямых и напряженных позах, пытаясь изобразить невозмутимость, которая выдавала их с головой.
В один миг рухнула последняя иллюзия команды. От былой общности не осталось и следа, место коллег заняли заложники, загнанные в одну клетку, где жертва и палач еще не определены, но уже незримо присутствуют. Возникло немое противостояние, поделившее зал на невидимые лагеря: ветеранов против выскочек, отдел на отдел. В каждом уме зазвучал один и тот же навязчивый вопрос: «Кто?», и каждый лихорадочно искал ответ, мысленно перекладывая вину на другого, чтобы спасти себя.
И самый главный, всепоглощающий ужас был уже не в гневе Джонатана и не в предательстве кого-то из своих. Он таился в образе невидимого Врага, призрачного кукловода, который, по словам босса, сейчас где-то празднует свою победу. Джонатан не просто бросил обвинение; он создал в пространстве комнаты пугающую пустоту, и каждый присутствующий немедленно принялся заполнять ее самым жутким из своих собственных кошмаров.
***
Бархатистое вино коснулось губ Софи как раз в тот миг, когда с экрана прозвучало название компании ее мужа. Она замерла, и лишь легкое движение кадыка выдало глоток. Напротив, Эмма неотрывно следила за матерью, прекрасно зная: та трепещет не за Джонатана и не за репутацию его империи, а за собственную шкуру.
Тишину в зале, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных немецких часов, разрезал серебристый звон ножа о тарелку. Эмма, не удостоив мать взглядом, отрезала аккуратный кусок стейка.