Рия Миллер – Симфония безумия: ария мести (страница 12)

Селена медленно подняла взгляд. Телефон в ее руке замер, экран освещал холодное выражение лица.

– В подвалах там… – девушка облизнула губы, – дети исчезали. Говорят, их использовали в каких-то экспериментах. А потом… – ее пальцы сжали край папки, – вдруг кто-то вбухал миллионы в ремонт. И теперь там снова дети.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только шипением кофемашины в углу.

Селена, не моргнув, уставилась на полицейскую.

– Кто дал деньги?

Девушка побледнела.

– Не знаю. Но… – она нервно перевела взгляд на старшего следователя, – говорят, пожертвование пришло через офшоры.

Не прошло и пяти секунд, как в сознании Селены со щелчком сложился пазл. Ее глаза сузились до ледяных щелей.

– Сукин сын… – шипящий шепот сорвался с ее губ, пока она резко наклонялась к компьютеру, выхватывая мышку. – Я должна была предвидеть этот ход.

Пальцы затрепетали над клавиатурой, вбивая в поиск «Биография Валентина Вайса». Рядом старший следователь подавился кофе, кашляя в кулак.

– Если позвонит кто-то из людей Валентина или Габриэля… – ее ноготь щелкнул по клавише Enter, – вы не видели меня. Не слышали. Не дышали в мою сторону. Понятно?

Из сумки появилась толстая пачка банкнот. Она шлепнулась на стол, заставив бумажки следователя взметнуться.

– Соберете все о приюте. Пришлете мне его сегодняшнее признание. – Вторая пачка денег легла рядом, чуть левее клавиатуры. – И сделаете два дубликата видео. Один – мне. Другой… – ее губы растянулись в улыбке без тепла, – удалите на глазах у его людей, если явятся. Актуально?

Стеклянный взгляд скользнул по их лицам, не оставляя места для возражений. В воздухе запахло мятой и страхом. Старший следователь молча кивнул, глотая ком в горле. Селена уже вышла в коридор, когда ее пальцы набрали номер Александры Рид. Та ответила после первого гудка.

– Признание дьявола у меня, – голос Селены разрезал тишину пустого коридора. Каблуки ее сапог отбивали четкий ритм по полу. – Все совпало с моими расчетами. Теперь ждем ответного хода… их «семейный бизнес» не потерпит такого удара.

В трубке повисла секундная пауза, в которой лишь слышалось прерывистое дыхание Александры.

– Какие указания? – наконец спросила она, и Селена уловила в ее голосе тот же стальной оттенок, что был когда-то у Габриэля.

Александра выслушала план подруги, и на ее губах расцвела улыбка. Положив трубку, она вернула пальцы к клавишам рояля в актовом зале школы искусств. Звуки наполнили пространство, а бриллиант на ее кольце вспыхнул холодным блеском под лучом прожектора. Лишь тень ее погибшей дочери могла бы узнать эту симфонию – ту самую, что когда-то сочиняли вместе. Ученица у нотного пюпитра продолжала петь чистым сопрано, даже не подозревая, какие воспоминания пробуждает каждая нота.

– Я зажгу Геллосанд так ярко, что даже тени мертвых ослепнут… – прошептала Александра, ударив по клавишам диссонирующим аккордом. – И первым сгорит «ангел» без крыльев.

В этот момент ученица, не понимая смысла этих слов, взяла кристально чистую ноту – такую пронзительную, будто ангел запел на собственных похоронах.

***

Четыре с половиной часа назад.

Эмма взяла высокую ноту, но тут же скривилась, будто от удара. Ее голос прозвучал фальшиво, пронзительно, как треснувшее стекло. А завтра… завтра ей предстояло выйти на сцену Большого театра, где среди жюри будетона – Саманта Райцес, ее бабушка по матери, легенда музыкального отделения, одна из тех, чье слово решало судьбы.

Мать не оставляла ей выбора. Софи требовала невозможного: «Золотого соловья» во что бы то ни стало, а затем – пост директора школы искусств. Но Эмма знала правду: она не Селена Вайс. Не обладала тем бархатным тембром, той безупречной техникой. Сколько бы она ни репетировала, голос не становился лучше – только усталость копилась в связках, а в горле застревал ком отчаяния.

Пустой зал давил тишиной. Сцена, освещенная одинокими софитами, казалась огромной, а она – крошечной и беспомощной. Ноты на пюпитре расплывались перед глазами. Эмма схватила бутылку с водой, сделала три жадных глотка, но даже холодная влага не смогла смыть горечь поражения.

– Гори оно все к черту! – прошипела она, с силой закручивая крышку. Голос дрожал, но не от страха, а от ярости. Ярости на себя, на мать, на эту проклятую статуэтку, которая уже казалась ей не наградой, а приговором.

Эмма снова взяла сопрано, и в этот момент в глубине зала скрипнула дверь. Из полумрака верхних ярусов, где ряды бархатных кресел тонули в сумраке, возникла женская фигура: серая тень в распахнутом пальто, с шелковым платком, накинутом на голову, и темными очками, скрывающими взгляд.

Звук оборвался. Эмма почувствовала, как холодеют пальцы, сжимающие край пюпитра, пока незваная гостья медленно спускалась по ступеням. Каждый ее шаг отдавался четким стуком каблуков – резким, металлическим, будто отмеряющим такт. Мрамор лестницы звенел под этими ударами, а в пустом зале эхо разносилось, как предостережение. Когда женщина остановилась, Эмма, машинально поправив выбившуюся белую прядь, удивленно приподняла бровь.

– Сабрина Вейн?

Вопрос заставил Селену усмехнуться. Не снимая очки и платок, она поставила сумочку на сиденье и сделала несколько шагов к сцене.

– Здравствуй, Эмма, – произнесла она мягко, почти по-сестрински. – Я слышала, завтра конкурс… а у тебя проблемы с голосом.

Ее тон заставил Эмму напрячься. Так и не сойдя со сцены, девушка скрестила руки на груди.

– Откуда вы все знаете?

На губах Селены расплылась хитрая, лисья улыбка. Она опустилась в кресло первого ряда, грациозно закинув ногу на ногу.

– О, птичка нашептала, – протянула она, нарочито делая паузу. – Твоя мать, как я понимаю, все еще одержима… и требует от тебя невозможного.

Голос ее звучал притворно-сочувственно, но в глазах, за темными стеклами очков, читалось что-то другое. Эмма сжала губы, чувствуя, как пальцы дрожат. Эта женщина говорила слишком уверенно, как будто уже знала, чем закончится завтрашний конкурс.

– «Птички» у вас, видимо, очень болтливые, – резко бросила она, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Но если вы пришли просто чтобы напомнить о моих «проблемах», то зря теряете время.

Селена медленно наклонила голову, и свет софитов скользнул по темным очкам, скрывая ее выражение.

– О, я пришла не напоминать, – она провела рукой по спинке кресла, словно поглаживая невидимое животное. – А предлагать помощь. Ты же не хочешь, чтобы завтра твоя бабушка и мама…разочаровались?

Эмма резко выпрямилась.

– Какая помощь? Вы же даже не певица, вы… – она запнулась, внезапно осознав странность ситуации. Сабрина Вейн – бывшая пианистка и актриса, их последняя встреча была семь лет назад до аварии на благотворительном вечере Вайсов. Почему теперь она здесь?

– Я многое умею, – Селена сбросила платок, и черный шелк беззвучно соскользнул на сиденье. – Например, знаю, как за один вечер сделать голос…гибким.

Эмма рассмеялась, но смех ее звучал нервно и неестественно.

– Вы ведь актриса, а не певица. Откуда такая уверенность? – спросила она, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Селена ответила не сразу, ее губы растянулись в едва заметной улыбке, пока она наблюдала, как дергается уголок губ Эммы.

– Хочешь проверить мои способности? – наконец произнесла она с ледяным спокойствием.

Тишина стала гуще, почти осязаемой. Даже привычный скрип старых кресел и шелест вентиляции куда-то исчезли, словно сам воздух застыл между ними.

От ледяного тона Селены по спине Эммы пробежали мурашки. Софиты, освещавшие сцену, внезапно показались ей слишком яркими: их свет теперь резал глаза, отбрасывая резкие тени от нотных листов. А внизу, в первом ряду, Селена сидела, как сфинкс – неподвижная, с той же полуулыбкой, от которой холодело внутри.

Где-то в глубине зала скрипнула дверь (ветер? Сквозняк?), и Эмма невольно вздрогнула. Ей вдруг стало ясно: это не просто разговор. Этоиспытание. И правила игры знает только одна из них.

– Почему вы вдруг предлагаете мне помощь? – наконец спросила Эмма после долгой паузы.

Селена именно этого вопроса и ждала.

– Я помогу тебе, а ты – мне. Все просто, – произнесла она, растягивая слова.

Эмма с подозрением прищурилась, по-прежнему скрестив руки на груди.

– И в чем заключается моя помощь? – спросила она.

Селена, покачивая ногой, намеренно выдержала паузу перед ответом:

– Ты запишешь на телефон аудио, где твоя мать признается в причастности к аварии семилетней давности.

Эмма рассмеялась – ее смех, подобно раненой птице, разлетелся по пустому залу. В этот момент она поняла всю глубину иронии: она знала о матери куда больше, чем та могла предположить. Когда Эмма резко оборвала смех, в наступившей тишине ее голос прозвучал ледяно:

– Какая трогательная забота… Ты хочешь аудио? – Палец с издевкой прикоснулся к собственному виску. – Да я могла бы целую оперу спеть о том, как мамочка «случайно» подмешивала седативные в чай бабушке перед голосованием за «Золотого соловья». Или как «теряла» медицинские заключения конкурентов…

Она сделала шаг к краю сцены, тень от софитов резко очертила ее силуэт:

– Но зачем тебе пленка, Сабрина? Ты что… боишься, что без доказательств тебе не поверят, что твою сестрицу убрали намеренно? – Губы Эммы искривила горькая усмешка. – Или это для твоего личного архива? Чтобы в нужный момент… щелк – и еще одна карьера рассыпалась в прах?