Рия Миллер – Симфония безумия: ария мести (страница 1)

Рия Миллер

Симфония безумия: ария мести

Они репетировали месть.

Сыграли страсть.

Дисклаймер

Все события, персонажи и места, описанные в этом произведении, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями или событиями случайны и непреднамеренны.

ВАЖНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ:

Данное произведение содержит сцены, которые могут быть травмирующими для некоторых читателей:

Психологическое насилие;

Токсичные отношения с элементами психологической манипуляции;

Графичные описания самоповреждений;

Симптомы посттравматического стрессового расстройство (ПТСР) и диссоциативные состояния;

Употребление алкоголя, табака, упоминание наркотических веществ;

Сцены жестокости и эмоционального абьюза;

Нецензурная брань;

Откровенная сцена с участием дирижерской палочки;

Автор категорически не романтизирует и не пропагандирует описанные деструктивные модели поведения. Текст представляет собой художественное исследование психологических травм и их последствий.

Произведение предназначено исключительно для взрослой аудитории (18+). Читателям, имеющим личный опыт травмы или психологические особенности, рекомендуется соблюдать осторожность.

Мнения и действия персонажей не отражают точку зрения автора или издательства. Если вы столкнулись с подобными проблемами в реальной жизни, обратитесь за профессиональной помощью.

ПРОЛОГ

ПОСЛЕДНИЙ КАДР

Lana Del Rey – «Ride»

7 лет назад. За несколько часов до аварии.

Видеозапись от Сабрины, сестры Селены Вайс.

Тени плясали по стенам роскошного зала, цепляясь за позолоченные рамы картин и скользя по зеркальному паркету, словно невидимые пауки плели паутину из света и тьмы. За высокими окнами, обрамленными бархатными шторами цвета запекшейся крови, бушевала гроза, молнии рассекали небо, на миг освещая зал холодным синим светом, а раскаты грома сливались с далеким эхом рояля, будто сама природа аккомпанировала этому спектаклю. У инструмента, чья черная лакированная поверхность отражала вспышки света, стояла Сабрина. Ее атласное платье отливало бордовым, как свежий разрез на теле, а распущенные волосы казались живыми, шевелясь при каждом порыве ветра, проникавшего сквозь щели старинных рам.

На штативе перед ней тихо жужжал телефон, красная точка записи мерцала, как глаз циклопа.

– Если ты смотришь это, Селена… – ее голос звучал непривычно тихо, без привычной театральной звонкости. В нем слышалось только усталое спокойствие. –…значит, я не успела все объяснить лично. А твой муж уже начал свой «спектакль». Но у меня другой сценарий…

Она провела пальцами по крышке рояля, оставляя следы на полированной поверхности. Затем медленно, будто совершая священный ритуал, положила перед камерой маленькую темную флешку, холодную как хирургический скальпель, старинный перстень с перевернутой «V» и гравировкой «Veritas», и папку с документами, чьи острые углы оставляли крошечные порезы на ее тонкой коже.

– Ты примешь мою жизнь, а я – твою смерть, – Сабрина улыбнулась, но в этой улыбке не было ни капли радости. Только решимость. – Ты станешь мной, а я… ну, я просто исчезну. Как героиня из моих фильмов.

За ее спиной бархатные шторы внезапно взметнулись, словно невидимая рука рванула их в порыве ярости. В кадре мелькнула тень – высокая, нечеткая, с расплывчатыми контурами. Экран погас. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только завыванием ветра. Затем всплыл скриншот последней переписки сестер-близнецов: «Прости. Но правда должна прозвучать только из твоих уст, Селена.»

ГЛАВА 1

БАБОЧКА В МИНОРЕ

Max Richter – «On the Nature of Daylight», Hania Rani – «Glass», Radiohead – «Pyramid Song», Nils Frahm – «Says», Portishead – «The Rip»

Для кого-то музыка – спасение, свет, отдушина в этом хаосе. Для других – яд, медленно разъедающий душу, правда, от которой не спрятаться.

Именно это и чувствовала Валери Вайс. Музыка стала ее проклятием. Не просто фоном жизни, а роковым эхом, преследующим с того самого вечера. Тогда в салоне автомобиля, сквозь шум и тихий треск радио, прозвучали слова матери из песни:

«Я всегда буду с тобой, ангел мой… Я всегда буду твоей вечно горящей звездой».

А через мгновение – ослепляющий свет фар, скрежет металла, удар.

И все. Больше не было «до». Только «после».

Когда Валери наконец удалось затолкнуть нахлынувшее воспоминание обратно в темный угол сознания, она медленно перевела взгляд на окно. За стеклом ночь раскинулась густой чернильной тушью, лишь редкие огни больничного парка мерцали, как забытые кем-то угольки.

Селена-Сабрина в это время с легким шорохом опустилась в кресло. Холодный свет экрана выхватил из полумрака ее лицо, когда она включила телефон. Губы дрогнули в едва уловимой гримасе – там, под последним постом Александры, бушевал именно тот ядовитый восторг, которого она и ожидала. Все шло как по нотам.

Валери между тем поймала в тетином взгляде что-то неуловимо знакомое. На мгновение перед ней будто возник призрак матери – та же глубина во взоре, тот же едва заметный тремор век. Сердце сжалось, но она резко оборвала этот мысленный поток, заполнив тягучую больничную тишину вопросом, который жгло изнутри:

– Почему после смерти Селены ты исчезла? Только деньги… Ни слова, ни объяснений.

Селена медленно подняла глаза. Хуже всего было именно это – смотреть в эти глаза, так похожие на ее собственные, и лгать. Лгать, притворяясь тетей, зная, что правда раздавит хрупкий мир дочери. Телефон с тихим щелчком лег на тумбу, когда она собралась с духом и ответила голосом Сабрины – чуть более высоким, чуть более резким, чем ее собственный:

– Горе… оно у всех разное. Ты зарывалась в книги с головой, как в бункер. А я… Мне нужны были чужие жизни, чужие слезы на экране. Только так я могла дышать. Только так боль становилась… не моей.

В палате снова повисла тишина, густая, как тот самый чернильный мрак за окном. В какой-то момент Валери снова взяла партитуру. Пожелтевшие страницы шуршали под дрожащими пальцами, а в горле стоял ком, который она с трудом сглотнула. Взгляд скользил по нотам, цепляясь за пометки на полях – резкие, угловатые, словно выцарапанные карандашом маэстро.

Тишина растянулась на несколько тягучих минут, прежде чем ее голос, хрупкий, как первый лед, разорвал молчание:

– В тот вечер… – она провела пальцем по пятому такту, оставив на бумаге едва заметную влажную тень, – за несколько часов до аварии мы с Мари и мамой репетировали Реквием по мечте.

Партитура в ее руках вдруг стала тяжелее.

– В пятом такте я ошиблась. Вместо ре – до. – Губы искривились в горькой полуулыбке. – Забавно, правда? Здесь… в этой партитуре… пятый такт заканчивается именно той нотой, которую я тогда сыграла неправильно.

Селена сжала кулак так, что ногти впились в ладони. Каждое ее дыхание было четко выверено, иначе – она сорвется, упадет на колени перед дочерью, заплетет эти черные пряди за ее ухо, как делала раньше, когда Валери, маленькая, засыпала за роялем…

– В школе искусств… – Валери оторвала взгляд от нот, не видя, как тетю передергивает при этих словах, – когда я впервые сыграла первый такт, вспомнила… Мама однажды что-то прятала. Под крышку нашего рояля. Какую-то папку.

Селена замерла. Воздух в палате вдруг стал густым, как сироп. Она ловила каждое движение дочери – дрожь ресниц, нервный вздох, едва заметное подрагивание пальцев на нотах – словно перед ней была не партитура, а карта минного поля ее прошлого.

– Как думаешь… – Валери медленно подняла глаза, и ее взгляд, тяжелый от невысказанных вопросов, уперся в тетю, – что могло быть в той папке?

ГорлоСелены сжалось. Каждое слово правды горело на языке, но Сабрина лишь равнодушно пожала плечами, искусно изобразив на лице легкую задумчивость. Валери изучающе всматривалась в черты «тети» – эту игру в неведение, этот тщательно выстроенный образ.

И вдруг – золотая вспышка на бледно-розовой блузке. Цепочка. С кулоном в виде бабочки, чьи тонкие крылья дрожали при каждом вдохе Селены. Валери узнала ее мгновенно. Тот самый подарок на день рождения – хрупкое золотое создание, так похожее на саму Сабрину.Настоящую Сабрину. Ту, что порхала между людьми, оставляя за собой шлейф смеха, ту, чьи шутки могли разогнать даже самую черную тоску. Бабочку в человеческом обличье – яркую, блистательную, невесомую… А теперь был лишь холодный металл на груди у женщины, которая притворялась ею.

– Если бы сейчас вместо тебя сидела мама… – голос Валери дрогнул, словно струна, перетянутая до предела, – знаешь, что бы я спросила у нее?

Селена почувствовала, как ледяные пальцы сжали ее сердце. Но маска Сабрины оставалась безупречной – лишь едва заметное движение век выдавало внутреннюю бурю.

– Я бы спросила… – Валери впилась ногтями в ладони, – почему она бросила меня в этом аду… а сестру забрала с собой.

Слова, острые как осколки стекла, вонзились Селене между ребер. Она едва сдержала вздох, когда дочь продолжила:

– Теперь, когда голос вернулся ко мне… знаешь, чего я боюсь больше всего? – Пауза повисла, густая, как предгрозовая мгла. – Стать твоей тенью… и получить нож в спину. От тебя, мама.

В тот же миг за окном разорвался оглушительный гром. Валери вздрогнула и резко села на кровати, сбрасывая с себя остатки сна. Взгляд метнулся к креслу – «тетя» спала, лицо мирное, будто невинное.