Рита Навьер – Сломанное сердце (страница 54)

– Вчера ночью их задержали.

Я мычу со всех сил, спрашиваю про Леру, но он нихрена не понимает.

После его ухода снова появляется медсестра, делает мне кучу уколов, и затем я вырубаюсь.

Просыпаюсь уже далеко после обеда. И вздрагиваю от неожиданности – у кровати на стуле сидит Ленка Свиридова. Она-то как тут оказалась? И нахрена? Сказать ничего не могу, мычать не хочу, поэтому только хмурюсь и отвожу взгляд в сторону. Пожалуйста, пусть она свалит!

– Тём, – всхлипывает она. – Мне как твоя мама сказала, что тебя страшно избили… я сразу сюда… но меня не пускали до четырех. Как я только не умоляла. И просила, и плакала. Вот сейчас только пустили, бюрократы! Ой, ладно, что я о себе. Ты-то как? Я так за тебя боялась. Сильно болит? Как же так получилось? Не отвечай! Мне твоя мама сказала, что у тебя сломана челюсть. Ты лежи, не разговаривай… Что тебе принести?

Я закрываю глаза. Не хочу ее видеть. Она еще какое-то время сидит, причитает, но потом уходит. Может, я и зря с ней так грубо и небрежно. Она, конечно, та еще стерва, но вон сколько всего принесла. И этот непонятный прибор, и антисептики, и ещё какие-то коробочки. Это точно не мама – она уходила, всего этого не было. Значит, Ленка.

Дотягиваюсь до тумбочки, беру самую большую коробку. Верчу в руках, разглядываю, пытаюсь понять, что это за устройство такое. Ирригатор. Потом убираю коробку в тумбочку. Ну и всё остальное туда же.

Вскоре после Ленки приходят все вместе мама, папа и Ксюшка. Она смотрит на меня круглыми глазами и вдруг начинает плакать. А потом и вовсе ревет белугой, падает мне на грудь, приговаривая:

– Ты же не умрешь? Ты же поправишься?

Мама ее оттаскивает.

– Доча, Тёме больно! Конечно, он поправится!

Перед уходом Ксюшка достает из своего рюкзака рисунок. Четыре человечка на лужайке. И все подписаны: я, мама, папа, Тёма.

– Это тебе, – всхлипывает она.

Я просовываю её рисунок под провод на стене, чтобы висела как картина. Ксюша сразу довольно улыбается.

Я вообще моим рад, конечно, но почему-то устаю от шума и суеты. Да и вообще столько визитов за день, я к такому не привык. Начинает трещать голова и тошнота опять накатывает. У меня, наверное, что-то такое отражается в лице, потому что мама сразу просекает:

– Всё, Тёма устал. Ему надо отдыхать. Мы его утомили. Тёмочка, ты спи. Мы завтра придем.

Мама уводит Ксюшку, но отец на миг задерживается. Спрашивает вдруг тихо:

– Ну что, боец? Приходила она к тебе? Пантера твоя.

Я на него смотрю мрачно и думаю: ну ты чего? Ну нахрена ты-то мне душу бередишь? Ты же знаешь, как никто, как мне из-за нее хреново. И с чего ей ко мне приходить? Она сто раз сказала, что я ей никто, звать меня никак и видеть меня не желает.

– Ну ладно, придет еще, – подмигивает ободряюще отец и уходит.

– Угу, – мычу ему вслед угрюмо. Прибежит.

Но наконец-то тихо. Однако не успеваю я и глаз сомкнуть, как в палату врывается медсестра. Опять уколы. Но сейчас их хотя бы меньше, чем днём.

– Чего недовольный такой? Жена-то твоя приходила?

Я даже не отвечаю на её глупости. Переворачиваюсь с кислой миной на живот, заголяю зад.

– Молодец у тебя жена. Сразу видно, что любит. Её сегодня сюда не пускали, так она чуть ли не с боем к тебе прорвалась.

Тут до меня доходит, что это она не просто болтает что попало, а реально про кого-то рассказывает. Впрочем, понятно про кого. Но Ленка совсем уже тронулась…

Лежу, уткнувшись носом в подушку. Терплю, потому что уколы конкретно болезненные. Слышу, кто-то опять заходит в палату. Капец, что за паломничество…

– Ну всё, – весело говорит медсестра. – О, а вот и жена твоя.

Я отрываю голову от подушки, бросаю взгляд на дверь и просто офигеваю. Потом спохватываюсь и резко натягиваю штаны. Потому что в дверях стоит Лера.

Я брежу. Точно. Но нет. Это реально Лера. Как только медсестра испаряется, она проходит к моей кровати, смотрит на меня, здоровается со мной. Садится рядом. Потом доходит до меня, что, наверное, пришла типа поблагодарить. Только почему жена?

– Привет, Артем.

Я киваю. Уж при ней я тем более мычать не хочу. Позориться.

– Как ты?

Ничего лучше не придумываю, как показать большой палец. Типа, окей.

Она бросает сконфуженный взгляд и говорит:

– Мне пришлось сказать, что я твоя жена. Меня бы иначе к тебе утром не пустили. А мне надо было занести… ну, то, что врач написал. Ну и вчера ещё не сказали бы, как ты. А я волновалась очень.

Значит, это не Ленка. Значит, это Лера. Я от этого открытия чуть сразу не уплыл. Смотрю на нее, а у самого сердце в горле колотится. Знал бы – раньше бы себе челюсть сломал.

Она оглядывает палату, потом снова смотрит на меня. Так смотрит, что не знаю, как я еще не умер.

– Тебе сильно больно?

Бездумно киваю, потом тут же качаю головой. Да мне кайфово! Как никогда вообще. Ты только не уходи. Посиди подольше.

– А их поймали. И я тебе слово даю, они ответят за всё. По полной ответят, – сморгнув, будто чуть не заплакала, Лера выдавливает улыбку.

А потом ей кто-то звонит. Мне не видно, кто, но, взглянув на экран, она закусывает губу. Ясно, при мне ей неудобно говорить. Карлсон, что ли?

Она всё-таки отвечает:

– Я перезвоню. Не могу сейчас. – И сбрасывает. Но я успеваю услышать чей-то мужской голос. И внутри сразу все каменеет. Дебил я. Размечтался…

– Ладно, я пойду. Ты выздоравливай, Артём. Ой, я же тебе телефон твой принесла. Я его зарядила. Ты мне пиши, если что-то понадобится. Хорошо?

Больно на нее смотреть, но я все равно смотрю. Молча. Напряженно. Неотрывно. Как чертов мазохист.

Она кладет мою мобилу на тумбочку, встает.

– Спасибо тебе… ты спас меня.

Ну вот, поблагодарила. Теперь уйдет. Перезвонит своему клоуну и…

– Спасибо… – повторяет она и вдруг наклоняется и целует меня в сомкнутые губы. Совсем легко. Едва касаясь. А меня будто током прошибает.

Не успеваю опомниться, как она уже уходит. А у меня ощущение, что в груди разорвался снаряд. Больно, но совсем не так, как утром. Хуже в сто раз. Я лежу и пошевельнуться не могу. Губы горят. В башке хаос. Внутри печет нестерпимо. Орать охота. Что она со мной делает? Когда уже всё это закончится? Лучше бы она вообще не приходила. Больно нужна мне её благодарность! Карлсона своего пусть благодарит, труса конченного. Ловлю себя на том, что сквозь зубы мычу, как придурок.

Но тут же затыкаюсь. Потому что в палату вкатывает ведро уборщица и начинает орудовать шваброй. При этом что-то бубнит, о чем-то рассказывает. Я даже не вслушиваюсь. Скорее бы уже она домыла и укатила отсюда!

А она, как назло, намывает не торопится. А потом вдруг, кряхтя, наклоняется. Поднимает с пола какой-то листочек и протягивает мне:

– Глянь, нужное? Нет? Или выбросить?

Я смотрю – а это мой тест. Откуда он тут? Недоуменно переворачиваю и… залипаю.

Я даже не замечаю, когда уборщица домыла, когда ушла. Я почти не дышу. Я вижу только строчку, написанную Лериным почерком: «Я тоже тебя люблю».

53. Артем

Постепенно способность мыслить возвращается, ну, относительно. Я всё ещё в эйфории. А уж как я этот несчастный листочек заюзал: и понюхал, и обсмотрел. Он пах, кстати, Лерой, её парфюмом.

Повторил про себя: она любит, тоже любит…

И всё равно до конца поверить не мог. Это же фантастика просто!

Беру телефон и набираю сообщение: «Это правда?»

Ответь, что правда! Пожалуйста!

Но Лера молчит. Впрочем, она и сообщение мое не читает. Долго. Дольше часа. Я уже отчаяться успел. Ну и, конечно, напридумывал всякую ерунду.

Ещё Карлсон этот как гвоздь в голове. Как там ни крути, но он провел у нее ночь! А если у них всё было? Да наверняка же! Что они там, всю ночь в шахматы играли?

Блин, ну зачем я это вспомнил? Как представлю Леру с этим уродом, так кровь вскипает, а меня всего наизнанку выворачивает. Сука он! Ненавижу его больше всех на свете!