Рита Навьер – Сломанное сердце (страница 53)
Но как-то надо. Придется. Стыдно сказать, но трушу, почти как Игорь. И всё-таки еду к ним. Еду окольными путями, чтобы не встать в вечернюю пробку, как раз час-пик. И тут вдруг звонит телефон. Не мой.
Достаю из-под куртки Артема его сотовый, и сердце опускается. На экране горит Папа. Я ищу, где встать, потом перезваниваю папе.
– Тёмка, ты где? – слышу бодрый голос мужчины, и внутри всё начинает мелко дрожать.
– Это не Артём, – произношу почти через силу. – Это… меня зовут Лера.
– Оу, – издает он удивленный возглас. – Лера, которая… препод?
– Да. Я как раз ехала к вам… хотела сообщить… – Выдавливаю по слову. Господи, в жизни не была такой косноязычной!
– Что с ним? – встревоженно спрашивает он. – Он жив?
– Да-да, жив, только… – А затем выпаливаю на одном дыхании: – Его избили. Сильно. Сломали ребра и челюсть. Он сейчас лежит в травматологии. Но врач пообещал, что Артем обязательно поправится.
Он отвечает не сразу.
– Где он? В какой больнице? Ему сейчас что-то нужно?
– В третьей, на Тимирязева. Нет, всё, что нужно, я уже купила, завтра утром привезу. Его вещи отдали мне. Я как раз ехала к вам, чтобы всё сказать и отдать…
– Не надо, – вдруг обрывает меня он. – Не надо к нам приезжать. Мне надо жену подготовить. Я лучше сам всё скажу.
– Простите меня, пожалуйста.
– За что?
– Его из-за меня побили. Он заступился за меня… – всхлипываю я против воли. И рассказываю ему всё, как было.
Я готова выслушать любые его обвинения, но он молчит. А потом и вовсе заявляет:
– Не за что вам извиняться. Тёмка не мог поступить иначе… – выдержав паузу, он добавляет. – Может, вы и не знаете, но он же вас любит.
– Я знаю…
Утром меня будит звонок Васильева.
– Взяли ваших гопников. Сегодня ночью. Опера с ними поработали, так они уже запели как соловьи. Ну что, Валерия? Как вы и думали, это Извеков их нанял. Так что до суда он будет под стражей. Можете спать спокойно.
Я подскакиваю в возбуждении, быстро собираюсь и первым делом еду в больницу. С боем прорываюсь через охрану, а потом – через пост медсестры. Она преграждает мне путь и, возмущенно выкатив глаза, шипит и гонит прочь. Даже вчерашний прием с женой не помогает.
– Мне все равно, кто вы ему. Время не приемное! Сейчас же покиньте отделение! Кто-нибудь из врачей увидит…
– Я должна отдать ему вот это, – показываю пакет. – Всё это как раз его врач и велел принести утром.
– Хорошо. Быстро только!
Захожу в его палату чуть ли не на цыпочках, бросаю взгляд на кровать, и опять накатывает такая щемящая боль… Сглатываю ком и судорожно вздыхаю. Бедный мой мальчик… Вчерашние гематомы на лице стали еще страшнее.
Артем спит. Вижу, что он уже переодет в домашнее. Значит, его родители или, может, только отец вчера у него всё-таки побывали.
Я, стараясь не шуметь, не разбудить его, выкладываю на тумбочку ирригатор, бутылки с водой, хлоргекседин, мази, витамины, сок без мякоти – в общем, всё то, что было велено принести. И ещё кладу на тумбочку, под коробку с ирригатором сложенный пополам листочек с его тестом. Тот самый, где он написал мне:
52. Артём
Из сна выныриваю как из тягучего болота. С трудом и… лучше бы, по ходу, не выныривал, а плавал себе дальше. Но где-то истошно вопит чья-то сигналка.
Тошнит дико, голова раскалывается, в горле пересохло, аж саднит. Всё тело ломит, вообще всё, буквально от ступней до затылка. Но самый ад во рту. Болят абсолютно все зубы и десна, будто их раскурочили. Ещё и вкус крови стоит конкретный. И при этом разомкнуть челюсти, даже немного, невозможно. Языком осторожно ощупываю изнутри распухшие и израненные десна и впивающиеся в них какие-то металлические скобки. Эти железки, видать, и не дают открыть рот. Что за хрень?
Шарю взглядом по голым стенам. И не сразу понимаю, где я. Ясно, что в кровати, только где эта кровать? Точно не дома. Здесь темно и тихо. За окном – вроде как ночь, но с улицы так ярко светят фонари, что всё видно. Потом соображаю, что я в больнице. Пахнет чем-то таким, больничным. И рядом с кроватью возвышается пустая стойка капельницы.
Пытаюсь приподняться, но почти сразу падаю обратно без сил и стону сквозь свой замурованный рот. Что ж такое-то? Какого хрена всё так болит, будто меня «били, колотили, не давали опомниться»*?
И тут же вспоминаю, что меня реально били-колотили. Какие-то упыри на черном гелике. Когда это было? Сегодня? Вчера? Сколько я там проплавал в своем болоте?
Потом внезапно холодею: те упыри ведь хотели похитить Леру. Как она? Что с ней? Вдруг её увезли? А я тут… как бревно беспомощное…
Снова ерзаю, пытаясь встать, и тело за это мне подло мстит, простреливая в бок, в позвоночник и в затылок острой болью.
Потом вдруг с тихим скрипом открывается дверь, и кто-то, крадучись, входит в палату. Потом понимаю – мама. Увидев, что я не сплю, бросается ко мне. Приседает на корточки перед кроватью.
– Тёма, Тёмочка, сыночек, – плачет мама. – Как же так?
Хочу ей сказать, чтобы не плакала, что всё нормально. Подумаешь, помяли бока. Но могу шевелить только губами, и вместо слов вырывается мычание. Ну зашибись!
Мама там, на корточках, дрожит, целует мне руку, лицо её мокрое, а мне неловко до ужаса. И сказать ничего толком не могу, опять мычу. Второй рукой глажу маму по голове, пытаясь хоть так её успокоить.
Потом ещё кто-то заглядывает в палату. Медсестра. Мама сразу поднимается, подходит к ней.
– Уже шесть утра почти, – тихо говорит ей медсестра. – Вы и так всю ночь тут просидели. Езжайте домой, отдохните. Да и мне прилетит, если узнает заведующий, что в отделении посторонние. У нас он строгий. Вам же дежурный врач только до утра разрешил. А в приемные часы приходите.
– Но как Артем? Он в себя вон пришел.
– И хорошо. С вашим парнем всё нормально будет, не переживайте.
– Ладно, я попрощаюсь только.
Медсестра выходит, а мама снова ко мне. Я сдвигаюсь к стене, показывая ей, чтобы присела на край кровати.
– Тёма, ты как себя чувствуешь? Сильно больно?
– Мм, – качаю головой, типа, нет. И пытаюсь спросить про Леру. – Леа… эээ… ммм
Я бы сам себя не понял, но мама на удивление понимает.
– Лера?
– Угу, – киваю я.
– Это она вечером Эдику позвонила, рассказала про тебя… Мы с ним и с Ксюшей вечером приехали. Но разрешили остаться только мне, Эдик договорился. И вот хоть палату для тебя отдельную выбил. Потом они с Ксюшей уехали. Да и где бы мы тут все были. Но он очень за тебя волнуется.
– Угу. А оа… каф? Леа каф?
Мама пожимает плечами.
– А что она? Нормально всё с ней. Сообщила нам и всё. Домой к себе поехала, как я поняла.
Ну и слава богу. Медсестра снова заглядывает в палату и что-то бурчит.
– Сейчас-сейчас, – отвечает ей мама. Потом наклоняется ко мне, целует и шепчет: – Поправляйся, сыночек. Мы днем к тебе приедем. Что-нибудь хочешь? Привезти тебе что-нибудь?
– Мм, – качаю я головой.
После того, как уходит мама, в коридоре, слышу, начинается суета. Везде зажигается свет, слышатся шаги, голоса, лязганье, хлопанье. Я в очередной раз пытаюсь встать и, хоть и через силу, у меня получается ну во всяком случае сесть.
К семи утра я уже, держась за стеночку, доползаю сам до уборной. На самом деле не такой уж это и подвиг, учитывая, что туалет в палате. Но эти пять метров кажутся мне чуть ли не восхождением на Эльбрус. Над умывальником висит зеркало. Я ловлю свое отражение и ужасаюсь. Рожа как у бомжа, ей-богу. Отекшая вся, под глазами чернильные фонари. Размыкаю губы, а на зубах какая-то дикая конструкция. Прямо Ганнибал Лектор. Ещё и вокруг рта засохшая кровь, как будто точно уже кого-то съел. Умываюсь, но попить не получается никак.
Завтрак мне приносят в палату. Ну какой завтрак? Только кружку какао с трубочкой. Я его, конечно, выпиваю, точнее, треть от силы. Всё остальное проливаю на себя. Хорошо хоть родители принесли мне запасную футболку.
Тут с обходом приходит врач. Слава богу, мужик. Перед женщиной было бы стремно.
Смотрит снимки, щупает меня. Осчастливливает в итоге, что эти скобы во рту у меня на три или даже четыре недели. Я ему опять мычу, но уже, кстати, внятнее, чем сразу. Он, по крайней мере, отвечает в тему:
– Дней десять придется побыть в больнице. Броди поменьше. Больше спи. Скорее поправишься. А пить ещё приноровишься. Это ты с непривычки. И к шине привыкнешь через пару дней. Есть? Ну, никак. Только бульоны. И обязательно после каждого приема пищи, ну, в смысле жидкости, полощи рот каким-нибудь антисептиком типа хлоргексидина. Ну и ирригатор пусть тебе купят поскорее.
Я слушаю его и думаю: капец, как жить-то?
Но порефлексировать вволю мне не дает какой-то мужик. То есть следак. Проходит в палату с папочкой. Сует мне снимки. Как я понимаю тех упырей, что напали на Леру, ну и меня отмудохали. Спрашивает, они, не они? Киваю, они. Сует мне ручку бумагу подписать. А потом сообщает: