Рита Навьер – Сломанное сердце (страница 52)

– Артёёём! – вырывается у меня из груди крик. – Перестаньте! Прекратите! Сволочи! Твари!

Исступленно колочу кулаками по их спинам, пытаюсь оттянуть за куртку одного, другого, но уроды меня с такой небрежной легкостью отталкивают. Я снова валюсь коленями в снег, а они продолжают с азартом пинать его. Как дикие хищные звери, почуявшие кровь.

Обезумев от ужаса, я зову что есть мочи на помощь. И слышу, словно в ответ на мой крик, протяжный громкий звук клаксона. Бросаю в надежде взгляд на звук. Но это сигналит Игорь . Поднимает шум. Только вот двор почти пуст. А если кто и идет мимо, то ближе не подходит.

Я готова уже сесть с этими ублюдками в их чертову машину, ехать куда угодно, только бы они прекратили избивать Артёма.

Снова цепляюсь, обламывая ногти, за чью-то куртку, уже не разбираю – чью. Потом вижу, что это блондин, который вчера преследовал меня.

Он разворачивается, хватает меня за волосы, тянет в сторону и вниз. И вдруг резко вскрикивает, выпускает меня и даже отскакивает. Одновременно слышу рык, а потом отрывистый лай. Собака моей соседки, Зои Ивановны. Старая, больная собака, которая никогда не лает и ходит уже с трудом, подволакивая лапу, тут угрожающе оскаливает клыки, готовая чуть что кинуться.

– Пшла! Фу! – блондин пытается её пнуть, но, оглядевшись по сторонам, быстро теряет запал и коротко бросает своим: – Уходим.

Они запрыгивают в гелендваген и уезжают, а я, рухнув на колени, осматриваю Артёма. Он лежит, не двигается. Лицо его разбито. И мне вдруг кажется, что он не дышит. Внутри тотчас всё мертвеет от ужаса. Горло перехватывает, онемевшие губы шепчут: Нет!

Но тут же вижу, как дрогнули его сомкнутые веки. Кладу его голову к себе на колени. Нежно, едва касаясь, глажу его по волосам.

Бедный мой мальчик, мой безрассудный, смелый, самый лучший мой мальчик… как же они тебя страшно избили… Я реву уже вслух, не сдерживаясь. Прошу, уговариваю, захлебываясь слезами: «Слышишь? Живи! Только живи!». Обещаю ему: «Ты поправишься, обязательно поправишься! С тобой всё будет хорошо».

Ко мне подходит Зоя Ивановна, о чем-то спрашивает, что-то говорит. Я не в состоянии отвечать. Кричу только сквозь плач: «Вызовите скорую! Кто-нибудь вызовите скорую!».

Рядом со мной присаживается еще кто-то, но глаза заволокло слезами, и я ничего толком не вижу.

– Лер, я уже вызвал скорую. Можем сами отвезти его в больницу, но вдруг опасно… ну, если вдруг позвоночник они парню повредили. Надо же как-то аккуратно…

Узнаю по голосу, что это Игорь, но ничего ответить ему не могу. Только рыдаю ещё горше после его слов.

Немного погодя во двор и правда въезжает скорая.

Всё это время до их приезда я так и просидела, держа голову Артема и нашептывая ему, какой он хороший, как он мне дорог и нужен.

Игорь уговаривал меня встать: «Лера, не сиди на снегу, промерзнешь ведь, сама заболеешь…». Подобрал мою шапку, попытался натянуть её на меня. Но от этой его липкой заботы затрясло.

«Уйди», – только и смогла ответить ему глухим, сиплым голосом.

Игорь не уезжал, но и ко мне больше не лез.

Скорая доставляет нас в третью городскую травму на Тимирязева. Артема сразу отвозят куда-то на каталке. Меня с ним не пускают. Но я, естественно, никуда не ухожу. Сижу в вестибюле приемного покоя и, словно отупев от горя, смотрю перед собой в одну точку и молюсь, чтобы всё обошлось.

Даже не знаю, сколько я так просидела в оцепенении. Может, три часа, может, дольше. Время от времени подхожу к регистратуре и спрашиваю про Артёма.

В конце концов мне удается поговорить с врачом. Молодым мужчиной, ненамного старше меня.

«Сотрясение мозга… множественные ушибы мягких тканей… односторонний изолированный перелом ребер… перелом нижней челюсти…».

Он говорит спокойным будничным тоном, а у меня от пережитого стресса и от острой, невыносимой жалости к Артёму опять наворачиваются слёзы. Он ведь из-за меня пострадал. А если это навсегда? Если он до конца не оправится?

Врач, глядя на меня, замолкает и произносит уже по-человечески:

– Да не убивайтесь вы так. Всё поправимо. Парень молодой, справится. Сейчас ему нужен покой. Челюсть сломана, да, но без смещения. Четыре недельки походит с шиной, а там потихоньку восстановится.

– С шиной? – переспрашиваю. От медицины я далека.

– Да. При переломе челюсти необходимо шинирование. Без этого никак. Это, конечно, неудобно и поначалу больно, но все привыкают.Вы… его жена? – вдруг задает он вопрос, загоняя меня в тупик.

Что ответить? Скажу правду, и сразу начнется: информацию о больном предоставляем только родственникам.

Поэтому, слегка помявшись, краснея, говорю:

– Гражданская.

Его, к счастью, мой ответ устраивает, и он продолжает:

– Тяжело будет ему питаться. Пока стоит шина, он сможет есть только жидкую пищу через трубочку. И чистить зубы не сможет, естественно, поэтому купите ему ирригатор…

Я прилежно записываю все его слова и наставления. И уже в конце прошу:

– Можно его увидеть?

– Завтра приходите в приемные часы. Сегодня он под седацией…

51. Лера

Выхожу из больницы как в горячечном бреду. Слова врача меня, конечно, обнадежили. Я даже их себе повторяю как мантру: он молодой, он справится, его вылечат…

Но как забыть эти страшные сцены, как его избивали? Как перестать видеть перед глазами его разбитое лицо? Оно намертво въелось в мою память. Оно стоит пеленой перед мысленным взором. И сердце от этого заходится и истекает кровью.

Вещи Артёма отдали мне: верхнюю одежду, обувь, телефон. И уйму всего велели принести завтра – список лежит у меня в кармане. Это даже хорошо – когда нужно что-то делать, не так сходишь с ума от переживаний. Я достаю листок со списком и отмечаю в уме, что и где надо купить.

Но сначала надо забрать машину, хорошо, что недалеко – третья городская травма буквально в десяти минутах ходьбы от моего офиса. А заодно предупредить своих тоже не помешает.

По дороге мне звонит Игорь. Колеблюсь, ответить или нет. Не хочу с ним разговаривать. Злюсь на него, и невольно в голову лезут противоречивые мысли: он струсил! Если б он хотя бы попытался оттащить их от Артема… Но рациональный голос говорит: его бы просто избили так же и всё. Но если бы он не забыл свой чертов диск, то эти уроды нас не застали бы. И сама же понимаю, что все равно добрались бы до меня позже, в другое время, в другом месте.

Этот мальчик спас меня, шепчу, и снова горло перехватывает, а на глаза наворачиваются слезы. Не из-за Игоря он пострадал, а из-за меня…

– Да, – отвечаю сухо.

– Лерочка, как ты? – в голосе его сквозит беспокойство, а у меня вспыхивает раздражение.

– Игорь, что ты хотел?

– Узнать, как ты, как… Шаламов.

Я молчу, потому что знаю – если заговорю, то сорвусь.

– … извиниться хочу, – добавляет Игорь. – Я повел себя как последний трус. Это я должен был защитить тебя. Я даже не знаю, почему так… просто вдруг напал какой-то ступор. Как будто отключился и ничего не соображал. Понимаю, как это некрасиво, и мне очень стыдно…

– Не извиняйся, Игорь. Мне ты ничего не должен был.

– Должен! – перебивает он. – Мужчина обязан защищать женщину, которая ему небезразлична…

– Игорь, вот этого не надо.

– Я так себя виню…

– Надеюсь, ступор у тебя не повторится, когда надо будет давать показания против этих уродов?

– Зачем ты так? Я, правда, места себе не нахожу. Но, конечно, я дам показания, какой разговор!

– Ладно, Игорь, мне пора. Я дам твой номер следователю, с тобой позже свяжутся.

– Да, да, конечно… Я там… правда, уже под самый конец записал их немного. Я тебе скину сейчас видео. Наверное, облегчит их поиски… Прости меня…

Я сбрасываю звонок, напоминая мысленно: на себя мне нужно злиться, только на себя. Это я не предусмотрела, не предприняла никаких мер… А Игорь – ну, испугался. Бывает. Защитная реакция организма. Их всего два вида – «бей и беги» и «притворись мертвым». Он – явно второй. В конце концов Игорь хотя бы поднял шум, и эти отморозки уехали.

В офисе я раздаю своим, кому что делать, не обращая внимания на их ошарашенные взгляды. Видок у меня тот ещё. Потом закрываюсь у себя, вызваниваю Васильева и на его ворчание «Как это понимать? Мы договаривались! Я ждал…» вываливаю ему всё про сегодняшнее нападение. Стараюсь говорить четко, по фактам, не подпуская эмоции, но все равно, когда дохожу до Артёма, меня пробивает на слезы, а голос начинает дрожать. Васильев записывает всё с моих слов, иногда переспрашивает и уточняет, тоже сухо, по-деловому, но тут вдруг вздыхает и роняет непривычно мягко:

– Сочувствую вам. Но какой молодец этот парень. Дай бог, у него все будет хорошо.

И я успокаиваюсь. В придачу к своему заявлению пересылаю ему заодно и видео Игоря. Там они уже не бьют Артема, а под лай соседской собаки прыгают в машину и уезжают. Но главное – видны их лица, номер машины. И какое счастье, что я написала отвод и прежнего следователя поменяли на этого упертого Васильева. Потому что он, если уж дал слово, что немедленно отправит розыскную ориентировку и этих сволочей возьмут, то всё для этого сделает. А там и Извекову не отвертеться.

После этого еду в одну аптеку, в другую на рынок, в магазин – покупаю всё по списку.

И напоследок остается еще одно тяжелое дело: сообщить о случившемся его родителям. Я в замешательстве, как сделать лучше – позвонить или приехать к ним, поговорить лично. Признаться, меня страшит этот разговор. Как сказать его матери, что её сына избили подонки? Избили из-за меня? Как смотреть ей в глаза? Как извиняться? Разве такое можно извинить?