Рита Навьер – Обмани, но останься... - Рита Навьер (страница 29)
– Тогда потом отработаешь это время, – недовольно предупредила та.
– Да, да, конечно, – согласилась Марина, готовая обещать что угодно, лишь бы сейчас ее отпустили.
Пока ехала домой, извелась вся. Казалось, маршрутка еле тащится, а на остановках стоит слишком долго. Но, как она ни торопилась, а по пути завернула в магазин купить мандарины – Олег их очень любил. Мог их сколько угодно съесть.
Едва переступив порог дома, Марина сразу поняла – что-то не так, словно сам воздух стал другой. Потому что она лишь вдохнула, и внутри тотчас будто оборвалось, а сердце болезненно съежилось.
– Олег! – позвала она, уже зная откуда-то, что он не отзовется.
Позже, спустя минуту-другую, она отметила одну за другой все важные детали: в прихожей нет его кроссовок и ветровки, на крючке – нет его ключей. В ванной всего одна зубная щетка – её. На секунду Марина обрадовалась, увидев, что компьютер Олега на месте, но зато в шкафу не нашла его дорожной сумки и многих вещей. Может, ему понадобилось срочно уехать? Но почему не сообщил, не предупредил?
«Стоп, у меня же мобильник сел!», – спохватилась она.
Марина метнулась в прихожую за сумкой. Опрокинула нечаянно пакет, и мандарины рассыпались по полу. Не обращая на них внимания, она принялась судорожно искать телефон, наконец нашла и поставила на зарядку. Сама встала рядом, ожидая в нетерпении, когда загорится экран, чтобы сразу же позвонить. И при этом отчаянно и неистово шептала, кусая губы: «Пожалуйста, пусть он вернется! Пусть он просто ненадолго куда-то ушел и скоро вернется! Пожалуйста! Олежа, Олеженька, ну где же ты?».
Наконец экран вспыхнул, телефон включился, и только она собралась звонить, как пришло новое уведомление. От Олега!
Марина с шумом выдохнула: «Слава богу!». Затем коснулась экрана, и сообщение открылось. Совсем коротенькое, но оно ее просто оглушило.
С минуту она стояла в оцепенении, ничего не понимая и перечитывая раз за разом такие простые и такие страшные слова: прощай… ухожу… будь счастлива…
Темнота наконец отступила, и сквозь сомкнутые веки даже виделся свет. Или так казалось? Хотелось открыть глаза удостовериться, но почему-то не выходило. Словно их придавили чем-то тяжелым.
Марина однако не сдавалась. И с четвертой или пятой попытки все же смогла разлепить веки. Совсем чуть-чуть. И то глаза сразу же резануло от света.
Попробовала поднять руку, но не получалось даже шевельнуть пальцами. Она почти не чувствовала своего тела, и это пугало. Но зато ощущала холод. Где бы она ни находилась, здесь определенно было очень холодно.
В воспаленном мозгу царил хаос из обрывков каких-то разрозненных мыслей, воспоминаний, а, может быть, снов. Марина не понимала, но очень хотела понять, где она и что с ней.
А еще страшно хотелось пить. Во рту все пересохло так, что в горле горело и царапало. Но, приоткрыв спекшиеся губы, она смогла лишь выдавить из себя едва слышный стон. И тут же услышала совсем рядом чей-то голос:
– Просыпаемся, моя хорошая…
Повинуясь, она вновь открыла глаза. Свет уже не причинял такую резкую боль, но она все равно ничего толком не видела. Какое-то мутное пятно на белом фоне.
Наконец она поймала фокус, и расплывчатая картинка обрела более-менее ясные очертания. Над ней склонился пожилой мужчина, половину лица которого закрывала медицинская маска. Но глаза у него были добрые, с мелкими лучиками-морщинками в уголках. Да и голос звучал ласково и успокаивающе.
– Как вы себя чувствуете? – спросил врач. В том, что он врач, Марина не сомневалась. Значит, она в больнице?
– Вы помните, что с вами произошло?
Странно, но едва он это спросил, как в памяти отчетливо всплыл фрагмент: она едет в машине, на пассажирском месте рядом с водителем, в салоне играет шансон и пахнет сладкой отдушкой. И вдруг справа прямо на них, на нее, несется автомобиль…
Марина слегка шевельнула губами: «Я попала в аварию». Но вышло лишь невнятное сипение. Впрочем, врач и так ее понял. Выпрямился и своим убаюкивающим голосом произнес:
– Ну, отдыхайте пока, моя хорошая.
Марина сомкнула веки и опять провалилась в сон.
34
Восстановление было долгим и мучительным.
Поначалу Марина не могла не то что встать с кровати, но даже повернуться с боку на бок. Правую ногу закрепили на вытяжке, из правого бедра торчал жуткий штырь, а правая рука беспомощно покоилась в гипсе. От долгого лежания в одной позе невыносимо ныла спина. Но самое большее, что удавалось, – это елозить по матрасу, крутить головой, ну и, держась левой рукой за поручень, совсем чуть-чуть приподниматься. И даже эти малейшие телодвижения давались ей с большим трудом, через боль, стоны, слезы.
«Зато голова целая, повезло, – успокаивал Иван Федорович, ее врач. – А кости срастутся».
«Пока они срастутся, – думала Марина, – с ума сойдешь».
Больничные матрасы из соображений гигиены были обтянуты клеенкой. Простыня на ней скользила и сбивалась, даже от малейших шевелений, а к вечеру скручивалась чуть ли не жгутом, впиваясь в спину комками. Плоская как блин подушка казалась тверже камня.
Санитарка, конечно, поправляла постель, но лишь на ночь и утром, перед обходом.
Но самое тяжкое и унизительное – это то, что приходилось справлять нужду в судно. При людях, пусть они и такие же, как она. Это и получалось далеко не сразу, и потом санитарка не спешила его вынести. Могла часа два не заглядывать. А могла еще и обложить, если не в духе. И делала все грубо, раздраженно, дергано. Лишний раз и просить ее не захочешь. Оттого Марина старалась пить помалу и почти совсем не ела.
Порой на нее накатывало такое отчаяние, что жить не хотелось. «За что мне так? Почему? – тихонько всхлипывала она, отвернувшись к стене, чтобы никто не видел. – Я ведь просто ехала на такси… опаздывала на работу… Лучше бы опоздала!».
Другим двум лежачим в палате было чуть проще – к ним приходили близкие, как-то ухаживали хотя бы днем.
К Марине приходила лишь изредка и буквально на пять минут ее Наташка, да однажды навестили одноклассники. Но лучше бы и не навещали. Лежать перед ними голой, едва прикрытой одеялом, еще и с судном под кроватью – стыд один. И вели они себя как придурки: не скрывая любопытства, разглядывали спицу, проходящую сквозь колено, штырь в бедре, вытяжку, трогали, смеялись, сыпали дурацкими шуточками, фотографировали ее в таком ужасном виде. И конечно, спрашивали про Хоржана.
Она только расстроилась еще сильнее после их визита. Полночи потом глотала слезы. И еще острее почувствовала себя одинокой, заброшенной, никому не нужной.
Не то чтобы она ждала, что Олег узнает про аварию и примчится. Все-таки два года – вполне приличный срок, чтобы оставить все иллюзии. Но в глубине души все же надеялась, что хотя бы позвонит. Ведь она чуть не погибла! Неужели после стольких лет любви возможно такое абсолютное равнодушие? Видимо, возможно…
Забыть бы его тоже. Совсем. Стереть бы начисто всё, что между ними было. Но не получалось, особенно теперь, когда днями напролет она лежала без дела и ничего больше не оставалось, только думать и вспоминать.
Иногда она представляла себе их случайную встречу: она – красивая, успешная, гордая. Он – снова теряет голову, сожалеет, добивается, но она не прощает. Хотя, случись такое в жизни, Марина наверняка простила бы…
Узнать хотя бы, где он, что с ним. И почему тогда бросил ее, ничего не объяснив.
Если бы они расстались, как это обычно бывает, пусть бы даже разругавшись в пух и прах – она бы, наверное, так не терзалась. Жила бы уже себе спокойно дальше. Впрочем, последнее время она и так старалась. Нашла новую работу – офис-менеджером, съехала из общежития, в которое пришлось перебраться вскоре после исчезновения Олега. С личной жизнью только не клеилось. После него на других и смотреть не хотелось.
***
Время тянулось бесконечно долго. Марина уже смотреть не могла на эти стены. Изучила в них каждую трещинку. И готова была выть от тоски. И женщины в ее палате – такие же страдалицы, только еще больше вгоняли в хандру.
В одну из пятниц к ним зашла Валя, медсестра, толкая перед собой каталку.
– Трофимова, едем мыться.
До этого весь ее туалет сводился к обтираниям влажными салфетками.
– А как же…? – она показала рукой на ногу, подвешенную на вытяжке.
– Ну, снимем пока. Иван Федорович сказал, можно.
Валя помогла Марине приподняться и переместиться на каталку. Дребезжа, они выехали из палаты. Путь был, к сожалению, недолгий, только до конца коридора, но Марина так истосковалась хоть по каким-нибудь новым впечатлениям, что жадно разглядывала всё и всех, кто попадался на глаза.
Валя остановила каталку у стены рядом с душевой. Заглянула туда на секунду.
– Вредная ты, Трофимова, – заявила вдруг медсестра. – Занято там. Придется подождать. Слушай, ты побудь тут пару минут, хорошо? А я сейчас приду…
Она торопливо засеменила в сторону сестринской, а Марина, вздохнув, повернула голову набок и поймала на себе чужой взгляд.
Незнакомый мужчина лет тридцати стоял неподалеку у окна, пристроив рядом костыль, и разговаривал по телефону. Судя по всему, он тоже был местный пациент, однако выглядел ухоженным и холеным. Стильная стрижка волосок к волоску, идеально отглаженное белоснежное поло с эмблемой Лакост. На запястье поблескивали золотом явно дорогие часы. И по телефону – не говорил, а раздавал указания.