Рита Навьер – Невеста по контракту (страница 11)

Мать, добрая душа, помогала им, конечно. И ему, Игорю, потихоньку капала на мозги: то рассказывала, как ходила к внучке на утренник, то сетовала, что девочке нужно новое пальтишко или сапожки, то заявляла, что она – вылитый Игорь.

Апронович ее рассказы пропускал мимо ушей, но стал регулярно слать Аньке переводы. Точнее, поручил это дело бухгалтерии.

И всё хотел перевезти мать к себе, но та ни в какую. Наверняка из-за девчонки.

А три года назад мать внезапно слегла. С обширным инфарктом. Тогда он примчался сразу, как узнал. Сокрушался, что не настоял, когда хотел забрать к себе.

Надеялся увезти ее в какой-нибудь продвинутый кардиоцентр, в столицу или вообще в Европу. Но сразу было нельзя, а еще через несколько дней она умерла в реанимации. Практически у него на глазах. А накануне попросила:

– Игоречек, если не выкарабкаюсь, забери к себе Сашеньку. Прошу тебя, сынок. Аня совсем плоха стала.

– В каком смысле плоха?

– Запивается она, а потом чудит. Этой зимой чуть не убила и себя, и Сашу. Затопила печь и не открыла заслонку. Хорошо, что Гарик, ее сын, где-то гулял и вернулся среди ночи. Нашел их уже без сознания. Обе угорели, но хоть откачать успели. Но если бы не он… подумать страшно…

– Какая печь? Какая заслонка? Она же в обычной квартире живет.

– Квартиру у них отобрали. За коммунальные долги. И мне, главное, эта дурёха ничего не сказала. Я бы хоть оплатила. Но нет, молчала, пока через суд не забрали квартиру. Она у нее не приватизированная была. Переселили их в частный дом на отшибе города. Одно название что дом. Хибара полуразрушенная.

– Откуда у нее долги? Ей же каждый месяц переводы отправляют.

– Правда? А мне она сказала, что ты давным-давно ничего не шлешь Саше.

– Всё ей шлют, я же проверяю.

– Ну, значит, она всё пропивает. Она же пьет по-черному. И совсем дурная становится. Я не могу ее судить, жизнь у нее тяжелая, не выдержала она, сломалась. Но Саше с ней опасно. После того случая я ее к себе забрала. Саша сейчас со мной живет. Но, если вдруг меня не станет, боюсь, пропадет девочка. Игорёчек, она же дочь твоя родная, наша кровь… Неважно, хотел ты её или нет, она есть. Не дай ей пропасть! Да и что она здесь видит? А там, может, образование хорошее получит, работу найдет с твоей помощью. Глядишь, в люди выбьется.

Апронович обещал матери, что позаботится о Саше. А как было не пообещать?

К ночи матери стало хуже, а под утро она угасла.

***

На похоронах Игорь впервые и увидел свою дочь. Нескладную девочку-подростка со взглядом волчонка. Тогда он особо ее не разглядывал, не до того было. Неожиданно остро переживал уход матери, даже вдруг пустил слезу. Отвернулся, чтобы никто не видел.

Потом уже в ресторане на поминках рассмотрел девочку получше. Худенькая, с иссиня-черными короткими и непричесанными волосами, она напоминала тощего, нахохлившегося птенца. Только сурово сжатые губы и мрачный взгляд из-под сведенных к переносице бровей выдавали непростой нрав. С ней пытались заговорить какие-то малознакомые тётки и дальние родственники, но она отмалчивалась.

Апронович не без интереса разглядывал ее со своего места. Непривычно, даже странно было понимать – вот это его дочь. Плоть и кровь. И правда – вся в него. Это хорошо, что не похожа на Шишкину. Было бы не очень приятно. И тут же невесело усмехнулся: не повезло ей с родителями.

Аньку он сначала не замечал. В толпе он ее не выискивал, видел мельком, но даже не понял, что это она. Только когда та напилась и стала голосить на весь зал, а Саша пыталась ее угомонить, догадался. Потом Сашу, видать, достало с ней возиться. Она встала из-за стола и начала протискиваться за спинами к выходу.

Апронович тоже поднялся, он сидел возле дверей, поэтому вышел в холл первым и подождал ее. Но когда поздоровался и спросил, как дела, Саша ничего не ответила. Не потому, что застеснялась или что-то еще, нет. Не захотела. Уставилась на него немигающим черным взглядом и... прошла мимо. Выскочила на улицу и куда-то умчалась.

Зато, откуда ни возьмись, рядом возникла Шишкина.

– Соболезную тебе, – заплетающимся языком вымолвила она.

Игорь кивнул вместо "спасибо" и вышел на крыльцо покурить, чтобы избежать разговора, но она увязалась следом. Попросила сигаретку. Он молча протянул открытую пачку. Она выудила одну, потом еще две – про запас, сунула их за ухо.

Затянувшись, сообщила:

– Как поживаешь? Видел Сашку? А я сына в твою честь назвала. Игорем… Гариком…

Апронович отвел глаза. Смотреть на нее было неприятно. Не только потому, что он в принципе брезговал опустившихся и пьющих женщин. А еще и потому, что в голову вдруг пришла непрошенная мысль: «И вот с этой особью я когда-то спал. Касался этого тела, может, даже целовал». От отвращения сразу замутило. Подкатила тошнота.

– Что молчишь? Даже сказать мне нечего? Сашка – твоя дочь. Копия тебя. Никаких ДНК не надо! Даже твоя мать ее признала. А ты… Хоть раз спросил, как она? Я одна ее растила все эти годы! Тянула как могла. Ночами не спала. А ты там как царь... Подачками своими откупаешься, да? Ты – чудовище! Что так смотришь? Презираешь? Брезгуешь? – начала вдруг заводиться она.

Апронович никак на нее не смотрел. Но брезговал, да.

– Думаешь, поди, как я до такой жизни докатилась? Рожу вон свою холеную воротишь. Так это ты виноват, Игорёк. Это ты мне всю жизнь сломал. Растоптал…

Апронович, не сказав ей ни слова, затушил окурок, бросил в урну и направился к дверям ресторана.

– Сволочь ты и мразь, Апронович! Ненавижу тебя! Чтоб ты сдох в одиночестве! Разорился и сдох! – горланила она ему вслед.

16

Квартиру матери Игорь сразу выставил на продажу через агентство недвижимости. Жаль было, конечно. Столько детских воспоминаний связано...

Ну а с другой стороны, находиться тут, когда матери больше нет, было тяжело. Да и что ему здесь делать? Вся его жизнь давно в Иркутске.

Цену Апронович заламывать не стал, так что обещали продать быстро.

Всю ночь после похорон он разбирал вещи. Непростое это оказалось дело. Иногда от какой-то мелочи вдруг перехватывало дыхание, а в груди щемило. Приходилось идти на балкон курить и успокаиваться. Хотя прежде он за собой не замечал подобной чувствительности. А сейчас так остро жалел, что мало говорил с матерью. Мало слушал. Мало делал для нее. Ее звонки постоянно были некстати. Зачастую он обещал перезвонить и не перезванивал. Вспоминал уже ночью, досадовал, но тут же убеждал себя: она же понимает, как он занят.

Мать, конечно, понимала и не упрекала его ни в чем. А лучше бы упрекала. Может, сейчас не было бы так погано.

– Прости, мама... – тихо произнёс он и вернулся с балкона в квартиру.

К утру всё памятное Апронович упаковал в коробки, чтобы забрать с собой. Остальное заберет родственница. Игорь даже не запомнил, как её зовут. Крутилась там рядом с ним какая-то на поминках. Это мать всю родню знала поименно и кто кому кем приходится. Со всеми поддерживала отношения и помогала, чем могла. Он же никого толком не знал и узнавать не рвался.

За окнами уже занялся рассвет, а он даже глаз не сомкнул. Осталось ещё одно дело. Обещание насчет Саши. Только вот как его выполнить – он понятия не имел. Девчонка все-таки не вещь, чтобы ее просто забрать к себе. Захочет ли? Вон даже здороваться не стала.

В добавок надо было договариваться с Шишкиной-Калининой, а ту попробуй еще застань в трезвом состоянии.

Можно было провернуть всё официально, через соцслужбы и суд – лишить эту дуру родительских прав и самому оформить опеку. Но это лишняя возня и уйма времени, которого и так в обрез. На это, конечно, есть его юристы, им можно было бы препоручить, но все же хотелось обойтись малой кровью и как можно меньше людей посвящать в это дело.

Впрочем, если по-другому не получится, придется по-плохому, как ни крути.

На долю секунды промелькнуло: может, уехать, забыть и жить как жил. Зачем ему эта головная боль?

Но он сразу же отринул эту мысль. Нет. Не мог он так. Какой бы сволочью и кем там еще, по словам Шишкиной, он ни был, но отмахнуться от своего обещания не мог. Да и права мать. Что у девчонки за жизнь с этой горе-мамашей?

Как только это теперь устроить?

Однако вышло всё более-менее гладко. Правда, пришлось приехать самому в этот клоповник на отшибе Братска, где теперь они жили.

Мать верно сказала: не дом, а хибара. Кособокая и черная. Даже заходить внутрь не хотелось. Брезговал.

С мыслью «господи, что я здесь вообще делаю?», Апронович все-таки поднялся по скрипучему крыльцу и толкнул дверь.

По сторонам он старался не смотреть и дышал через раз. Потому что воняло в доме омерзительно: чем-то затхлым и скисшим.

Анька спала на продавленном диване, кроме нее никого больше дома не было.

Апронович долго не мог ее разбудить, она ни на что не реагировала. Тогда он плеснул в нее водой из кружки. В первый момент она хлопала глазами, ничего не понимая. Потом со скрипом начала соображать.

– У меня к тебе предложение, – сразу перешел к делу Апронович. – Завтра утром съездим в загс, я подам заявление об установлении отцовства. Если ты не будешь против, всё будет готово по документам в тот же день. Ну и… Саша теперь будет жить у меня.

Сначала Анька ожидаемо приняла его слова в штыки.

– С чего это вдруг? – прищурилась она. – Ты свою дочь знать не желал все эти годы.