Рита Навьер – Не отпускай меня... (страница 16)

– Нет, – покачала я головой и вдруг всхлипнула: – Простите меня, пожалуйста!

– Да что ты такое говоришь! Я так рада, что ты приехала. Спасибо тебе, Зоенька.

– Не за что.

– Я уж думала всё… пора и мне тоже туда… Все мои там. Муж, старшие сыновья, а теперь и Лёшенька. Что мне тут? Думала, лягу и буду лежать, пока не настанет мой час… А тут ты…

– У вас еще были дети? – вырвалось у меня. – Ой, извините…

– Да, – вздохнула она. – Матвей, самый старший, и Витя, средний. Матвей в то лето только из армии вернулся, а Витя девятый класс закончил. Мальчики мои поехали на рыбалку... вместе с отцом... на моторной лодке. Утром уплыли, должны были к ночи вернуться. А вечером началась гроза, шторм… лодка их перевернулась…

– Какое горе… – прошептала я. – Мне так жаль!

– Да… – кивнула она. – Вот так, в одночасье, осталась я одна, с грудничком на руках. С Лёшей. Он у нас с Юрой поздний, мне уже порядком за сорок было, когда он родился.

– Не представляю, как вы справились.

– Тогда еще были живы наши с Юрой родители, помогали, поддерживали… Да и Лёшу надо было растить. А теперь… сыночек мой… Лёшенька… – она зажмурилась. Подбородок ее мелко задрожал, и по морщинистой щеке прокатилась слеза.

21

Весь следующий месяц я ездила в Березники. Сначала пару раз в неделю. Потом – всё чаще. Ездила втайне от отца. Но Алисе я все же призналась. Она приходила из школы раньше, чем я успевала вернуться. А врать еще и ей не хотелось.

К счастью, она меня поняла, поддержала и поклялась: папе – ни слова!

Он ни о чем не подозревал. Думал, я все дни провожу дома, потихоньку прихожу в себя, восстанавливаю силы после болезни. На позапрошлой неделе у меня началась практика. Но папа неожиданно сказал: «Практика подождет. Окрепни сначала, отдохни хорошенько. Успеешь еще в наших бумагах закопаться».

Даже представить боюсь, что он сказал бы, узнай, чем я на самом деле занималась. Но не ездить я не могла.

Матери Алексея я возила продукты и кое-какие лекарства. Она страдала от запущенного артроза, потому и передвигалась еле-еле.

Я позвонила дяде Володе и выспросила у него, что это за болезнь и чем ее лечат. Оказалось, вылечить артроз нельзя, можно только замедлить его течение и немного снимать боли. В последней стадии, когда сустав совсем разрушен, делают операцию по его замене.

– И тогда человек опять может ходить?

– Ну, в общем, да. Если операция успешна.

– А как узнать какая стадия? Моя знакомая еще передвигается, но очень плохо, с костылем…

– Зоя, по телефону никто тебе диагноз не поставит и лечение не назначит, – сказал дядя Володя. – Надо снимки сделать, анализы сдать, показаться ревматологу.

Но все же пару препаратов он порекомендовал от сильных болей. Затем правда пристал с расспросами, у кого артроз. Я еле выкрутилась. Не сказала ничего, потому что он наверняка передал бы отцу, хоть у них и не самые теплые отношения. А отец… он бы даже не попытался понять, что мне эти поездки гораздо нужнее, чем ей. Я себя хоть ненавидеть перестала и наконец сплю нормально. Дышу нормально. Ем. Живу.

Первые дни Надежда Ивановна, мама Алексея, еще очень стеснялась меня, даже больше, чем я ее. Но постепенно привыкла, даже привязалась. Ждала меня и очень радовалась, когда я приезжала.

Я старалась по силам облегчить ей жизнь. Варила еду – слава богу, кроме печи у нее была и обычная плитка на две конфорки. Понемногу прибирала в доме и мыла полы. Перестирала и отгладила постельное белье, полотенца, занавески, одежду. Так что вскоре неприятный запах исчез.

Один раз я и ей помогла помыться. Это было целое дело, конечно. Хорошо хоть она маленькая и худенькая, а то бы я вряд ли справилась. Но зато я сама научилась затапливать печку, хотя поначалу здорово трусила и не знала, с какой стороны к ней подступиться.

Дровами Надежду Ивановну снабжал сосед, тот самый, что меня подвез. И копеечки за это не брал. Сказал, что обещал Леше, мол, он ему должен.

За чаем Надежда Ивановна рассказывала про свою жизнь, про мужа, про Лешу и его братьев. Показывала фотографии, объясняя, кто есть кто. Вспоминала всякие случаи из жизни. А я ловила себя на том, что слушаю ее с жадным интересом. Что хочу узнать о нем еще больше.

Наверное, я сошла с ума, но в какой-то момент вдруг поняла, что мне там хорошо и уютно. Наверное, даже лучше, чем дома.

Но это, конечно, пока я не вспоминала, что я – самозванка, по вине которой погиб ее сын. И лгунья. Потому что так и не смогла сказать ей правду. Пару раз порывалась, когда она, растрогавшись, благодарила за что-нибудь или радовалась, что «судьба послала ей меня».

– Ты меня к жизни вернула, Зоенька, – говорила она со слезами на глазах.

А я готова была сквозь землю провалиться. И честное слово, хотела признаться, но смотрела на нее и язык не поворачивался. А потом решила: нужна ли ей эта правда? Она же ее добьет. Пусть уж лучше я одна буду мучиться.

На выходные я никуда не ездила, потому что по субботам и воскресеньям папа утром всегда бывал дома. Если и уходил на работу, то позже, ближе к обеду. Так что выбраться не получалось. Поэтому в пятницу я напекла для Надежды Ивановны пирогов, чтобы не сидела впроголодь. И чтобы не надо было возиться кастрюлями. В прошлый раз она хотела налить себе борщ и нечаянно опрокинула всё на пол. Счастье, что сама не убилась и не обварилась.

Мы попили чай, и когда я уже засобиралась на вечернюю электричку, она вдруг засуетилась:

– Погоди, Зоенька, у меня для тебя кое-что есть.

Я помогла ей встать из-за стола, подала костыль, и она направилась к серванту. Каждый шажок давался ей с большим трудом, поэтому я спросила:

– Может, что-то подать?

– Сейчас-сейчас… – кое-как она добралась до серванта, где стояли хрустальные салатницы и фарфоровые чашки, распахнула дверцу и что-то оттуда взяла.

Обратно я уже ей помогла дойти – и то она чуть не упала. Хорошо, я следила и успела вовремя ее подхватить.

– Вот, – положила она на стол кольцо. Золотое, с крупным изумрудом. – Возьми, Зоенька, это тебе.

– Нет, нет, что вы, – опешила я. – Нет, я не могу. Не возьму.

– Я прошу тебя, – она посмотрела на меня с мольбой. – Мне и так неловко, что ты ездишь все время, тратишься, ухаживаешь за мной, старухой… Дай мне хоть чем-то тебя отблагодарить.

– Мне же это несложно.

– Это кольцо принадлежало моей свекрови. Она мне его на свадьбу подарила. И я бы все равно тебе отдала, если бы Лёша вернулся…

– Я не возьму, нет. Это слишком дорогой подарок. Я не могу.

Но она не успокаивалась.

– Возьми его, пожалуйста. Мне оно уже ни к чему. И отдать его некому. Иначе Томка, Юрина сестра, продаст его.

– Я не могу, – повторяла я уже не так категорично, потому что видела, как мой отказ ее расстраивал.

– Зоенька, прошу тебя. Ты – единственная родная душа у меня. Мне очень хочется, чтобы ты его взяла. Пожалуйста… Мне это важно.

Я нехотя уступила. Надела на средний палец – на безымянном оно оказалось велико. А когда мы прощались, она меня обняла.

Вечером этого же дня папа сказал, что хватит мне прохлаждаться. Выгляжу я уже вполне здоровой, румяной и даже внезапно похорошевшей. Сразу видно – отдых пошел мне на пользу. Так что с понедельника он ждет меня у себя, в прокуратуре. Мол, пора приниматься за практику.

Я по инерции кивнула, мол, да, конечно. А у самой всё внутри опустилось: как же теперь будет Надежда Ивановна? Она же совсем беспомощная. У меня ведь не получится больше ездить к ней. Хоть практика будет длиться всего полдня, но электричка в Березники идет только раз – в девять утра. И затем в шесть вечера – обратно. Но я же не смогу ее бросить, теперь – тем более.

Однако признаться отцу я так и не осмелилась. К тому же вскоре нашла выход.

22

В понедельник утром папа привез меня к себе на работу. В общем-то я не раз у него бывала и знала в лицо почти всех его коллег, но он все равно меня представил. Причем с гордостью и пафосом, так что мне стало не по себе.

– Это моя дочь Зоя. Зоя Павловна Верник. Студентка третьего курса юридического факультета МГУ! Между прочим, круглая отличница. Одна из лучших на курсе. Сейчас у нее практика, и отрабатывать она будет у нас. Так что прошу любить и жаловать.

После такой вводной его подчиненные ко мне лишний раз стеснялись обратиться. Тогда папа прикрепил меня к своему помощнику Николаю. Тот сам был ненамного меня старше и сильно меня не нагружал. Выделил мне стол и стул. Поначалу я должна была сортировать почту: акты, представления, обращения граждан. И вести реестр всей корреспонденции. Ничего сложного.

Но меня изводила мысль: как там Надежда Ивановна? Что она ест? И меня наверняка потеряла, переживает. Получается, что уехала и с концами. Неделю уже меня нет. И я ведь даже позвонить ей не могла – телефона у нее не было.

В конце концов я подошла к Николаю и предложила:

– Можно я лучше буду работать до вечера, но через день?

– Конечно, – ответил он. – Ну, то есть, если Павел Павлович не будет против.

Папа был не против.

***

Надежда Ивановна и правда меня успела потерять. Забеспокоилась, вдруг со мной что-то случилось. И когда я зашла в дом, так заторопилась навстречу, что опять чуть не упала.

Я усадила ее на диван.

– Простите, что я так пропала. Не могла приехать раньше. Я теперь работаю. По понедельникам, средам и пятницам. Смогу бывать у вас только во вторник и четверг.