Рита Навьер – Не отпускай меня... (страница 14)
Аська вдруг осклабилась.
– Ой, простите-извините, – гримасничая, обратилась она к своим друзьям. – Забыла вам представить. Вон та испуганная овечка в белой шубе – это моя младшая сестра. Алиса. Вся такая добрая, хорошая и правильная. Правда, слегка того… – она постучала пальцем по голове. – Не то чтоб совсем дура, но наглухо застряла в детстве.
– Прекрати ерничать! – одернула я ее.
Но Аську понесло.
– Ну а это, – она театрально, широким взмахом руки, указала на меня, – это моя старшая сестра. Зоя. Познакомьтесь! Она у нас – само благоразумие и порядочность. Ну, якобы. А на самом деле она – жалкая лицемерка. Подлая, завистливая и лживая. Это из-за нее мой Леша сейчас воюет в Чечне! Мы должны были пожениться, но она все разрушила. Я даже не знаю, что с ним! Не знаю, когда увижу его… и увижу ли…
– Ась, успокойся… – попыталась ее утешить девушка, что сидела справа от нее. – Не думай сейчас об этом…
Аська, как подкошенная, рухнула на стул и закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись в беззвучном плаче. Девушка приобняла ее. Наклонившись к ней, стала что-то нашептывать. А я не могла сдвинуться с места, прибитая ее горем. Смотрела на нее – и сердце кровью обливалось. Как же я могла так поступить с ней? С ними…
Музыка замолкла, наверное, кассета закончилась. Друзья ее тоже притихли. И в наступившей тишине ее жалобный плач раздирал мне душу.
– Ась, ну не расстраивайся ты так… еще же ничего неизвестно… – гладила ее по плечу подруга. – Ну не плачь.
Аська подняла на меня мокрое лицо. Сощурив глаза, зашипела с ненавистью:
– Какого черта ты приперлась? Поговорить? Так мне не о чем с тобой разговаривать после того, что ты сделала. Ты мне больше не сестра. Ты для меня умерла. Всё. Тебя нет. Поняла?
Я взяла у Алисы пакет с подарками, поставила на край стола. Туда же положила конверт от папы.
– С Новым годом, Ася, – произнесла я не своим, механическим голосом. Затем взяла под руку Алису: – Идем.
Мы заговорили с Алисой, только когда вышли из общежития. И то, если б не Алиса, я бы молчала всю дорогу – так меня придавило.
– Зоенька, как ты? Ты не должна обращать внимания на Асины слова, – утешала меня Алиса. – Она сама не понимает, что говорит.
– Она права, – глухо возразила я. – Все правильно она сказала. Я всё разрушила. Я ему жизнь сломала и ей.
– Не говори так! – запротестовала Алиса. – Ты – очень хорошая. Ты – замечательная. Я люблю тебя. А тогда ты поступила так, как считала правильным. Ты же не знала, что папа отправит его на войну.
Я не стала с ней спорить. Зачем? Только ее огорчать. Но на душе осела такая едкая горечь…
19
На следующий день я все делала на автомате: резала, тушила, жарила, пекла. Папа запросил к новогоднему столу фаршированную щуку и салат с грибами, а Алиса – слоенный торт. В другой раз я бы выкладывалась со всей душой, я люблю готовить, особенно что-то необычное, праздничное. Люблю радовать. Но сегодня я двигалась как заводная кукла: руки делали, а мысли и душа были далеко отсюда. Как еще ничего не сожгла, не пересолила – не знаю.
Алиса мне, конечно, помогала, но пока она мало что умеет. Мы с папой ее всегда берегли и домашними хлопотами не нагружали. А когда я уехала в Москву, к нам три-четыре раза в неделю стала приходить женщина – та же, что давно уже ходит к Ивану Федоровичу. У соседа она выполняла всю домашнюю работу. А у нас – только готовила в мое отсутствие.
К одиннадцати вечера мы накрыли в гостиной стол.
Иван Федорович тоже праздновал с нами. Принес отцу коньяк, нам – по коробке конфет. В общем-то, он почти все праздники отмечает с нами уже несколько лет, но в этот раз он почему-то угнетал меня одним своим видом. Впрочем, к чему кривить душой? Ведь очень даже понятно, почему. Из-за Асиного солдата…
Папа с Иваном Федоровичем потихоньку цедили коньяк и вели размеренную беседу, поглядывая то на часы, то на телевизор в ожидании полуночи. Мы с Алисой и вовсе молчали.
Папа вдруг всполошился:
– Ой! Уже без пяти! Шампанское! Заболтались и не налили шампанское…
– Да ну эту кислятину, Паша, – наморщил нос Иван Федорович.
– Пригубить все равно надо, – возразил ему папа, разливая в хрустальные бокалы по чуть-чуть. Буквально с наперсток. – Традиция! Вот так…
Только Алисе налили сок. Затем папа замер с бокалом в руке, устремив ждущий взгляд в телевизор. Наконец на экране появился Ельцин с новогодним обращением. И как только он закончил, начали бить куранты.
На последнем ударе папа поднял свой бокал и пробасил:
– С Новым тысяча девятьсот девяносто шестым годом! Ура-а-а!
Заиграл гимн, и папа с Иваном Федоровичем торжественно поднялись. Мы тоже, конечно, встали. Я даже вымучила из себя улыбку и пару дежурных фраз.
А потом мы с Алисой отсели на диван смотреть «Голубой огонек». Все равно папа с соседом завели разговор о своем. Алиса смотрела увлеченно, даже некоторым тихонько подпевала. Она очень любит концерты. Я же пялилась в телевизор как баран на новые ворота. И в конце концов снова забылась и ушла в себя.
– Зоя, тебе почистить мандаринку? – коснулась моей руки Алиса.
– А? Что? Нет, спасибо, – улыбнулась ей.
Алиса убежала на кухню.
– Доча! – крикнул ей вдогонку папа. – Принеси нам еще бутылочку коньяка.
– Тебе же нельзя! – вернулась в гостиную Алиса.
– Один раз можно!
Она посмотрела на меня вопросительно, и я жестом показала: делай, как просит. Ему и правда пить врачи не рекомендуют, но он уже хорошо поддал, и теперь его так просто не остановить. Только разбуянится.
Со страдальческим видом она принесла им коньяк и уселась со мной рядом, забыв про свой мандарин.
Пока папа разливал, Иван Федорович что-то ему рассказывал. Я не вслушивалась, но вдруг отчетливо уловила «Гаранин».
Это же Аськин солдат Леша!
Стараясь не выдавать своего интереса, я сразу напрягла слух и теперь жадно ловила каждое слово. Вдруг он скажет, что с ним.
Он и сказал…
– … да, Паш, погиб… Понимаю, что ты зол на него. Я и сам зол... как ни крути, а он тут покуролесил. Но, черт возьми, молодой же пацан… жалко его... И мать его жалко… Представь, на новый год получить похоронку…
Внутри у меня всё оборвалось. Погиб?! Как погиб? Нет! Пожалуйста, нет!
– И когда это случилось?
– В начале декабря. Но сообщили нам только на днях. Так, мол, и так, младший сержант Гаранин погиб, выполняя боевое задание... – Иван Федорович издал протяжный вздох. – Такие вот дела, Паша.
Цепенея от ужаса, я зажала ладонью рот. Мне казалось, что все мои внутренности в одну секунду застыли, покрылись ледяной колючей и хрусткой коркой и не могут больше нормально функционировать. И следом потихоньку умираю я сама...
– Самое нелепое, был же такой засранец и шалопай, а поди ж ты погиб героем, – продолжал Кирсанов. – Думаю, к награде потом представят… посмертно…
– Что? Серьезно – героем? И что он такого сделал?
– Спас шестерых бойцов и командира ценой своей жизни. Так-то вот.
Папа недоверчиво хмыкнул.
– Там как было? Зачистка района шла… неподалеку от Грозного… И тут их группа нарвалась на обстрел боевиков из окон разрушенного здания милиции. Там окна были забраны решетками, а второй выход завален. Командир приказал нашим штурмовать здание. К тому же на открытой улице их бы просто перебили. Боевики попали в ловушку, но зато по численности их оказалось в два, а то и в три раза больше наших. И оснащены под завязку. Кого-то из них положили, но оставшиеся открыли шквальный огонь. Во время боя ранили командира и вот его, Гаранина. Мальчишка велел своим уходить и уносить командира, а сам закрыл собой выход и отстреливался до последнего патрона… А когда осталась одна граната, видимо, подпустил боевиков к себе поближе и выдернул чеку... Был взрыв, все погибли...
Не выдержав, я вскочила и выбежала из комнаты.
***
– Ты не виновата, слышишь? – приговаривала Алиса, сидя рядом. – Ужасно, что он погиб, но в этом нет твоей вины. Зоя, Зоенька, ну не плачь…
А я не могла даже слова вымолвить. Лежала ничком на тахте, закусив подушку, и глухо подвывала.
Он… такой юный… мог бы жить и жить… а я его убила.
20
– А как доехать до села Березники? – спросила я в вокзальной справочной.
– Покупаете билет на электричку и едете, – ответила диспетчер таким тоном, словно я спрашивала несусветную глупость. И посмотрела на меня так же – как на дурочку.
– А когда электричка будет?