Рита Морозова – Поместье Черных Птиц (страница 1)
Рита Морозова
Поместье Черных Птиц
Пролог
Сквозь темную мрачную чащу, спотыкаясь о корни, скрытые под слоем опавших листьев и мха, бежала молодая женщина. Ее платье, некогда, должно быть, изысканное и соответствовавшее моде прошлого поколения, теперь было изорвано колючками, испачкано лесной грязью и пылью. Лицо ее, мелькавшее в редких лунных бликах, являло собой маску чистого, нерассуждающего ужаса. Глаза, широко распахнутые, видели не столько путь, сколько преследующий ее кошмар. Она задыхалась, каждый вдох обжигал горло, но остановиться значило погибнуть. Ее преследовали.
Но не люди. Никаких криков погони, никакого звона шпор или злобного лая своры. Над ней, в чернильной темноте крон, между могучими стволами, беззвучно скользила огромная ТЕНЬ. Она не была единой; она дробилась, сгущалась, пульсировала, как живая. И звук… Звук заполнял все пространство, проникал в кости, в мозг. Громовой, неумолимый ШУМ КРЫЛЬЕВ, будто тысячи могучих птиц били воздух в идеальном, зловещем строю. Но самих птиц почти не было видно – лишь мелькания черного, быстрее взгляда, да отдельные, пронзительные, леденящие душу КАРКАНЬЯ. Они разрывали тишину не просто громко, но с какой-то нечеловеческой осознанностью, будто несли в себе смысл, понятный лишь преследуемой и преследователям. Звучали они слишком близко, будто прямо над ухом, и слишком… преднамеренно зловеще.
Она вырвалась на небольшую поляну, запыхавшаяся, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди. И тут поняла – бежать больше некуда. Тени сгустились на опушке леса, окружая поляну непроницаемым черным кольцом. Шум крыльев достиг апогея, превратившись в оглушительный, всепоглощающий гул, от которого дрожала земля и содрогались деревья. Воздух вибрировал. Женщина остановилась как вкопанная. Медленно, с трудом преодолевая парализующий ужас, она подняла голову к разрыву в кронах, где висела бледная луна. Ее глаза, отражавшие лунный свет, были полны бездонного отчаяния. Рот открылся для крика…
Звук, разорвавший ночь, невозможно было однозначно приписать ни человеческому горлу, ни птичьему клюву. Это был леденящий душу, первобытный КРИК, вопль абсолютного ужаса и обреченности, слившийся на мгновение с самым пронзительным из карканий.
И тогда случилось. Резкий, стремительный всплеск черных крыльев – не сотен, а тысяч, миллиона перьев? – закрыл луну. На миг воцарилась абсолютная, непроглядная тьма. Когда мрак чуть рассеялся, на поляну, медленно кружась, словно оплакивая что-то, опустилось единственное перо. Необычайно крупное, длиннее ладони, иссиня-черное, оно переливалось в скупом лунном свете зловещими сине-зелеными и фиолетовыми отсветами, как масляная пленка.
Тишина. Глубокая, звенящая, неестественная. Пустота. Лес затаился, будто прислушиваясь или ожидая. Ни крика, ни шума крыльев, ни шелеста. Только перо, лежащее на подстилке из мха, как мрачная визитная карточка ночи.
Глава 1
Апрель в Лондоне являл собою зрелище одновременно оживленное и исполненное особого, присущего лишь столице, напряжения. Воздух, уже лишенный зимней колючести, но еще не ставший летним, нес аромат свежей зелени из парков, смешанный с неизменным запахом лошадей, угля и густонаселенного города. Солнце, робко пробивавшееся сквозь легкую дымку, золотило фасады особняков на Харли-стрит, где остановилась карета, доставившая мисс Элеонору Хартли из тишины Девоншира в самую гущу сезона. За окном кипела жизнь, достойная пера наблюдательного хрониста: экипажи всех мастей – от скромных кебов до великолепных бароше с позолотой и ливрейными лакеями – сновали по улицам; дамы в светлых, словно подснежники, нарядах совершали утренний променад в Гайд-парке; джентльмены в безупречных цилиндрах спешили по делам или навстречу удовольствиям. Для двадцатилетней Эллы, чья жизнь до сего момента протекала среди мирных холмов и размеренного ритма сельского поместья, этот вихрь красок, звуков и движения был одновременно ошеломляющим и невероятно волнующим. Однако радость новизны омрачалась обстоятельствами, приведшими ее сюда, и осознанием возложенной на нее миссии.
Положение семьи Хартли, владевшей скромным поместьем Хезелмир в Девоншире, было, увы, критическим. Некогда процветающее, ныне оно балансировало на грани разорения вследствие череды неудачных вложений мистера Хартли, нескольких неурожайных лет и непомерных долгов, тяжким камнем лежавших на фамильном благосостоянии. Перспектива потерять родовое гнездо, а вместе с ним и всякий социальный статус, висела над семьей дамокловым мечом. В подобных обстоятельствах единственным разумным, хотя и отнюдь не радостным для сердца, выходом представлялось удачное замужество единственной дочери. Удачное – то есть выгодное. Очень выгодное. Элла, девушка с ясным умом и развитым чувством долга, понимала это прекрасно. Ее мечты о взаимной привязанности и тихом семейном счастье, взращенные в атмосфере родительского дома (пусть и скромного, но исполненного тепла), должны были уступить место холодному расчету во имя спасения рода Хартли.
Именно в этот момент судьба, или, быть может, расчетливая рука провидения, протянула соломинку в виде дальней, но невероятно состоятельной родственницы – леди Агаты Монтегю. Эта дама, вдова с внушительным состоянием и прочными позициями в высшем свете, прослышав о затруднениях Хартли (благодаря обширной сети осведомителей, которую она содержала с истинно стратегическим усердием), милостиво предложила взять Эллу под свое крыло на время лондонского сезона. Целью ставилось «представить мисс Хартли обществу и поспособствовать обретению ею достойной партии». Предложение было воспринято в Хезелмире как спасительная благодать, и Элла, простившись с родителями, чьи лица светились надеждой, смешанной с виной за необходимость такой жертвы, отправилась в столицу исполнять свой долг дочери.
Карета остановилась у внушительного особняка из светлого портлендского камня, чей вид безошибочно свидетельствовал о достатке владелицы. Едва колеса перестали скрипеть, дверь распахнулась, и на ступенях, подобно фрегату под всеми парусами, возникла сама леди Агата Монтегю. Женщина лет пятидесяти, она обладала искусством выглядеть на сорок, чему способствовали тщательно подобранный парик, умело наложенные румяна и неиссякаемая энергия, бьющая из нее ключом. Ее утреннее платье из нежно-голубого муслина с изящными бертами из валансьенского кружева было безупречно, в уложенных по последней моде волосах поблескивала скромная, но изысканная брошь с сапфиром, а проницательные глаза, цвета стальной закалки, мгновенно оценили и костюм Эллы (лучший, но уже два сезона как вышедший из моды и слегка поношенный), и ее осанку, и выражение лица.
– Дорогая моя Элеонора! – воскликнула леди Агата голосом, который мог бы звучать сердечно, если бы не его привычная повелительная интонация и легкий оттенок театральности. – Наконец-то! Я уже начала опасаться, что ты застряла на какой-нибудь захолустной девоширской дороге, размытой апрельскими дождями! Добро пожаловать в Лондон, дитя мое! Входи же, входи, отряхни с себя пыль дорог! Бриджес! Немедленно отнеси вещи мисс Хартли в Голубую комнату! И распорядись насчет чая в малый салон! – Последние слова были брошены через плечо немолодому, невозмутимому дворецкому, появившемуся словно из воздуха.
Элла, чувствуя себя немного потерянной в этом вихре активности и роскоши, позволила увести себя в дом. Внутри особняк поражал воображение провинциалки: мраморные полы с инкрустацией, отражавшие свет от высоких окон; стены, обитые шелковым штофом и украшенные пейзажами в тяжелых золоченых рамах; изящные консоли с севрским фарфором; грандиозная хрустальная люстра, переливавшаяся тысячами огней даже в дневное время. Воздух был насыщен ароматом пчелиного воска, свежих цветов (повсюду стояли букеты тюльпанов и гиацинтов) и тонких, дорогих духов самой леди Агаты. Все дышало богатством, уверенностью и определенным, несколько безапелляционным вкусом хозяйки.
– Ну, рассказывай, рассказывай, милое дитя! – повела леди Агата Эллу в небольшой, уютный салончик, выходивший окнами в крошечный, но ухоженный садик с цветущими нарциссами. Она усадила племянницу на шелковый диванчик цвета морской волны и устроилась рядом, не выпуская ее руки. – Как мистер и миссис Хартли? Надеюсь, здоровы? Как перенесла дорогу? Долгая, должно быть, утомительная? Ты выглядишь немного… бледной. Ничего, Лондонский воздух и хорошее питание быстро вернут румянец. А гардероб твой… – Ее взгляд вновь скользнул по простому шерстяному платью Эллы. – О, дитя мое, это требует немедленного внимания! Скромность – добродетель, но сезон в Лондоне – не время для провинциальной сдержанности в нарядах! Я уже послала за мадемуазель Фавье, моей модисткой. Она чудо как искусна и знает, что требуется. Завтра же начнем приводить тебя в божеский вид!
Элла, стараясь сохранять достоинство и благодарность, ответила на расспросы о здоровье родителей и подробностях пути, тщательно обходя мрачные детали финансового краха Хезелмира. Она была девушкой неглупой, с трезвым взглядом на жизнь, но лишенной цинизма. Мысль о браке по расчету, без тени привязанности, была ей глубоко противна; в душе она лелеяла надежду если не на страстную любовь, то хотя бы на взаимное уважение и дружеское расположение в браке, мечтала о детях, о теплом семейном очаге. Однако суровая реальность диктовала свои условия, и Элла готова была подчиниться.