Рита Лурье – Мученики (страница 4)
И нет бы просто наместник какой, так сам ханский отпрыск!
Не к добру это.
– Помолиться бы тебе, князь, – продолжает Милорада, – нет смирения в твоей душе. Мученик нам повелел всё встречать добром, да с лёгким сердцем. Что за напасть тебя одолела? Рассказал мне Тихомир, что ты грамоту особую у него попросил.
– А с чего бы писарю о моих делах отчёт пред тобою держать? – напрягается Борислав.
– Не отчёт, – мягким голосом возражает супруга, – заходил грамотей, приносил твою требу. Вон она – под периной лежит, кабы кто не увидал.
– Под периной? – изумляется князь, – что позорного в книге со старыми сказками, почто ты запрятала? Прежде память о предках в почёте была!
– Прежде, – повторяет Милорада, – десять зим уж минуло, коли не больше. Ныне все, кто грамоту знает, читают повести Ханства. И тебе бы не мешало, а то невеждой прослынешь пред дорогими гостями! Надобно знать их обычаи!
– Не желаю я знать их обычаев! – вырывается у Борислава, – да и видеть их здесь не желаю! Вам с Ясной всё наряды, да забавы, а мне Оброк собирать! С каждым разом боле и боле алчут эти бесы, но наш край совсем не богат! Что им дать? Как изготовить столько пушнины, растить урожай на обледенелой земле, да рыбу ловить, кабы хватило и на подать, и народ прокормить?
– Бесы, – говорит Милорада, темнея лицом, – бесы твоими устами владеют, муж мой, раз позволяешь себе ты подобные речи. Бесы! Это ж надо такое сморозить!
В гневе уходит она.
Бросается Борислав к брачному ложу, и, просунув длань под перину, шарит в поисках книжицы. Обтрепался совсем корешок, да пожелтели страницы. Не чета эта старая грамота повестям ханским, что теснятся на станках, привезённых с Востока, на бумаге из шелка. Сей ручной труд ещё при княжеском тяте с другого источника переписывался. Ведь любилось тогда всем сказанья народа своего поминать.
То прошло.
Удаётся Бориславу сыскать нужное место, да не сразу. Пусть обучен он грамоте, но трудно читать: буквы мелкие, витиеватые, боле на древние руны эти закорючки походят.
***
Как бы не супротивился князь, Ясна всё же приходит на пир, да не отсвечивает, а тихонько восседает в уголке женском. Примечает князь, что поглядывает с интересом на чужеземцев дочурка, да оробела. Одно дело – скоморохи столичные, другое – сами хозяева новые. Прежде не просились на пир их наместники – забирали своё и отчаливали. А тут возжелали яств белоярских отведать, да на быт северян поглазеть.
Заседают днесь за столом всей оравой.
Во главе младшой хан Тогур-Шейр, молодец жилистый, желтолиций, очи смоляные, углём подмалёваны, хладные; нос, аки птичий клювик; да ряжен гость в шелка и вышивки заморские, что девица какая. Шапочка соболиным мехом оторочена, а подвески из монет серебряных чело покрывают. Держится ханский отпрыск с особым достоинством: почти не глаголет, только глядит на всех снисходительно, да подносит пищу ко рту хитрым тем приспособлением, что у чужеземцев в почёте. Предлагали гости и северянам попробовать, да не управиться им с этими приблудами, на древки стрел походящими. Руками трапезничать всё же привычнее. Забавились с этого гости. Перевел толмач, что для них это – «варварство».
Да и не сразу младшой хан кушанья в рот несёт, а сначала специальному человеку даёт на пробу, что оскорбительно для Борислава. Чтобы гостя травить при князьях Белояра – уму неслыханно!
А ещё глядят свысока и медовухи не пьют!
– Вы не серчайте, княже, – шёпотом говорит Тихомир, заметив смятение князя, – так у них принято. Да и яства наши в новинку. Другое к столу подают при ханском дворе.
Тихомиру известно поболе об обычаях Ханства, нежели Бориславу, да и слов их языка он понабрался в поездках в Свечной град. Князь чуть успокаивается. И украдкой дивится гостям.
Окромя Тогур-Шейра и толмача-велигорца прибыли советник младшого хана, да его дружина в чудных одеяниях. Советник – дряхлый старик, сморщенный, аки тухлый фрукт, весь увешанный амулетами да украшениями на ханский манер. Отчего-то именно он у Борислава вызывает большую неприязнь. Так и хочется князю подойти и подёргать того за усы, будто у речного сома. Достают они почти до стола. А глаза у старца узкие-узкие, что их совсем не видать. В тусклом чаду свечей из тюленьего жира чудится, что зениц вовсе нет, одни провалы бездонные под кустистыми седыми бровями.
Наконец завершается трапеза, проведённая в тишине, нарушаемой лишь звоном металлических кубков, да чавканьем гостей и дружины бориславовой. Сам же князь, что на головнях сидит, и не лезет кусок ему в глотку. Медовуха горчит, а оленина тушёная кажется жесткой, яко невыделанную кожу жуёшь.
Уповает Борислав, что на этом все разойдутся: и хоть час ещё ранний, но быстро спускается тьма в Белояре. Уже не видно ни зги. Свечи и те почти прогорели. В горнице душно, да стоит густой мшистый дым, от которого голова чуть кружится.
Поднимается с места Тогур-Шейр, отвешивает поклон на ханский манер, длани сложив, и частит что-то на певучем своём языке. Принимается толмач за работу.
– Благодарствую, князь, за тёплый приём, – медленно подбирая слова, молвит он, – по нраву моему господину у вас в гостях: вкусно потчуют, да приятен град Белояр. Не видал господин прежде природы северной во всей красе. Спрашивает только – выну ль тут так холодно?
Пихает Тихомир князя в бочину, чтобы тоже встал. Кланяется Борислав, дожидаясь паузы, чтобы слово держать.
– Передайте вашему господину почтение, – говорит он, – отрадно, что всё любо. А что до холода – сейчас только осень, дальше хуже пойдёт, но привычен наш люд к морозам трескучим, да стуже. Снегу валит столько, что подклетов не видать…
«Верно-верно, – думается князю, – расскажу им про зимы суровые нашинские, чтоб впредь отбилась охота соваться в Белояр».
Поворачивается толмач к Тогур-Шейру и переводит всё, Бориславом сказанное. В это время выпрыгивает Ясна со скамейки своей, да мчит к середине палаты. Поклоняется перед гостями.
– Господин, господин! – восклицает она, – погодите, я вашу ханскую пляску освоила!
Глядит Тогур-Шейр на девицу с легкой улыбкой на узких устах. Обнажаются зубы маленькие, словно жемчуг, отчего делается он на зверя похож. Ни дать, ни взять, росомаха иль куница!
Напрягается Борислав, да уж поздно останавливать дочку. Что же… Пусть потанцует. Да и гости не против: ужо хлопает в ладоши ханский отпрыск. В след за ним и вся его свита.
И отплясывает Ясна, что одержимая, покуда нянечка не подбегает, абы её увести. Тогур-Шейр разражается смехом. Что-то тихо глаголет, склонившись к советнику своему, а оный головою кивает.
Обращается после уже к Бориславу.
Толмач начинает:
– Удружила девица своим танцем потешным. Это ж кто её обучил?
«Как потешным?» – возмущается про себя Борислав. Разве ж не все в Ханстве исполняют такие бесовские движенья?
Девочка, значит, старалась, душу вкладывала, а им всё – забава?
Готов князь претерпеть все их причуды, но не обиду, нанесённую его родной крови.
– Сама обучилась, – кисло говорит он, – хотела понравиться.
Выслушав его ответ, Тогур-Шейр довольно кивает. И опять говорит.
– Красна девица, ни дать, ни взять, – переводит толмач, – да лишь тень от красы материнской. Супружница ваша, князь, что ясно солнце среди хмурых туч. Не сыскать такой особы ни в Ханстве, ни во всём княжестве велигорском …
– Передайте мою благодарность, – вставляет Борислав, косясь на Милораду, притихшую в своём углу. Только ханский отпрыск ещё не закончил – все лопочет и лопочет на своём языке.
– Интересуется мой господин, не окажете ли вы любезности, князь, попотчевать его ещё одним блюдом? – выдает толмач и заливается краской с макушки до пят, – холодны, надо думать, ночи в Белояре. Не согреет ли ваша супружница гостю постель?
Теряется князь, не зная, смеяться иль плакать. Что это, потеха какая, такое просить? В Велигорье не принято с чужой женой возлежать, но что принято в Ханстве…
Так и стоит Борислав ошалевший, покуда Тихомир не склоняется ближе, чтобы объяснить:
– По их обычаям знатный муж может взять себе сколь угодно жен, да и любую девицу пригласить в покои, коли понравится, – торопливо говорит он, – не признают они велигорские брачные клятвы, аже даны они пред лицом Мученика, а они в своих Идолов веруют. Благоразумие надобно проявить, княже. Что вам – одна ночь. Если осерчает ханский сын – несдобровать нам…
– Вздор! – тихо возмущается Борислав, – да где ж это видано?! Нет… это… это…
Пальцы князя сами собой ищут клинок в ножнах, обычно пристёгнутых к широкому кушаку, но не положено с оружием на пиру появляться. А жаль! Представляет Борислав, как прольётся кровушка ханская да прямо на скатерть.
Все замирают.
Лишь гуляет сквозняк, и северный ветер завывает снаружи.
Время идёт.
Плавно покидает место своё Милорада, да плывёт к гостям походкою лебединой. Покорно склоняет чело, кокошником жемчужным увенчанное. Золотая коса лежит на плече. Сарафан цвета снега. Хороша, что духу тесно в груди.