Рита Лурье – Мученики (страница 6)

Хоть и согласен князь, что в нынешние времена творится сплошь «безобразие», он сочувствует помешательству несчастного. Вот же ж выдумка! Поди начитался сказок старых горемыка, да уверовал всей своей больной душой.

А как ещё скрасить годы заточения, будучи запертым в тёмном подземелье, как не думам предаваться?

Если не казнят Борислава за покушение на ханского выродка, так ждёт его та же судьбинушка. Сидеть ему тут, покуда дух не испустит. Хоть не един, и есть, кому за него помолиться. Что старым богам, что Мученику, всё равно.

– Что смолк? – окликает князя Мирош, – не веришь мне?

– Не верю, – признается Борислав, – чудно звучат твои речи.

– Правда твоя, – соглашается невидимый во тьме узник, – а коль я скажу, что и тебя Богиня отметила?

Печально смеётся князь. Выходит, недолго ему осталось по свету ходить. Вот-вот спустятся за ним люди ханские. Смерть ему уготована, раз самой хозяйкой Сыри помечен.

– Каким это образом? – всё-таки спрашивает он.

– Знак был тебе, – глаголет Мирош, – не видал ли ты накануне чёрного ворона?

– Видал! – восклицает князь, от волнения подпрыгнув на месте, – да откуда ж тебе знать!?

– Нюх у меня на подобные вещи, – спокойно заверяет Мирош, – я ж кличник, забыл? Многих из нас брали в деревнях супротив воли, но я сам в Чёрный терем пошёл. Отец и братья мои кузнецы были, научали и меня ремеслу. Но явился ко мне чёрный ворон, чтобы путь указать. Выходит, и ты годишься для службы Немизре.

– Отрадно слышать, – мрачно говорит Борислав, – только птица – лишь птица, а мы сидим с тобой под землей, и богиня твоя не торопится вызволять нас отсюда.

– На Богов надейся, да сам не плошай, – старой присказкой ответствует узник, – птиц разных здесь тьма, и я всех их знаю по голосам, но отродясь не водились вороны в наших краях. Знак это. И скоро придут за тобой. Коль останется голова твоя на плечах, воротись ко мне. Поведаю тебе, что надобно делать…

– Что надобно делать? – переспрашивает князь.

Не успевает Мирош ответить. Лязгает замок наверху, да со скрежетом отворяется тяжелая дверь. Озаряется светом узкая лестница, и жмурит Борислав очи, привыкшие к темноте. Слышит, как приближается, поступь чужая, и ханские люди переговариваются между собой на своём языке.

Тащат к лесенке князя, и, открыв глаза, силится он разглядеть того, кто скрасил ему время в ожидании казни. Не достает свет до дальних углов, вот и чудится Бориславу, что узилище пусто, и никакого старовера здесь нету.

Только стоит князю оказаться снаружи, видит он черную птицу, восседающую на зубце крепостной стены Белояра.

Оглашает ворон округу своим хриплым кличем.

Глава вторая.

205 зим назад.

Не отстроился в ту пору ещё град Белояр, а в том месте, подле реки Леденицы, лишь безымянная деревенька лежала.

Селились там сплошь рыбаки и охотники, да люди, чьё ремесло пользу им приносило. Тёмные это были места – простирались в окрест топи и ельники, где, по преданиям, нечисть водилась. В тех глухих чащобах и стоял Чёрный терем, закрытый от всех, окромя хорониц да кличников, поступавших им во служение. Не принимали в тереме том гостей, а местные дальней дорогой его миновали. Знали, что там, не совались. Небылицы выдумывали о хороницах, ни мертвых, ни живых, да стращали ими малышню.

Впрочем, не до сказок было жителям слободы белоярской, не до бесов, – край суровый, земля мёрзлая, аки камень, не растёт ничего. Только и было помыслов, как дотянуть до весны на скудном урожае, ягоде, рыбе речной и вяленом мясе.

Вот и разъехались старшие сыновья кузнеца Любомира, только младший, Мирош, и остался отцу помогать. Да и оный с неохотой: не лежала душа к отцовскому ремеслу. А к чему лежала – неведомо. Оттого и прозвали младшого «отмороженным». Всё бы по лесу блуждать, травки целебные собирая, да на печке валяться, внимая песням вьялицы за стенами избы. Кожа бледная и холодная даже в летнюю пору, словно зимой поцелован. Но не от хвори какой, а напротив: не страшился молодец самых лютых морозов.

Стужа ему приходилась по вкусу.

Поговаривали деревенские старожилы, что младший кузнеца – не людского роду, а подменыш бесовский. Мол, унесла малютку любомирского нечисть лесная, да оставила взамен своего: не то лешего выкормыша, не то шишиморы сына. Слишком уж не походил Мирош на остальных.

Не обижал Любомир всё равно сына.

Широкой была душа у него.

Кузнеца в деревне уважали, не злословили слишком. Да и помогал лечить всякую хворь его сын отварами, что ловко готовил. Девкам молодым – тем и вовсе мальчишка чудной люб приходился, хоть и не обращал на их вздохи Мирош внимания и гулять ходил только един. Старшие братья уж давно взяли жен, да настругали детишек, обосновавшись в посёлках южнее.

Мирошу яко это было без надобности.

А вот в день самый стылый, егда никто из избушки носу не кажет, за дровами для кузни пойти – то не нужно просить. Мил был Мирошу зимний лес – спящий, зачарованный. С охотой особой бежал он туда прочь из деревни.

Прочь от людей.

Только в этот раз снегу столько нападало, что завязли плотно полозья саней.

Покуда молодец их откопал, спала тьма. Быстро темнеет в Зимороси, а по ночам в чащобе звери хозяйничают да нечистая сила. Надобно было домой воротиться, но под снегом скрылась тропа.

Видит Мирош ворона на ветке ели сидящего, от снега пушистой, и понимает, что дело не ладно.

Птицу эту присылает Немизра, коль недолго осталось по Яри ходить. Всем от мала до велика ведомо: так богиня тех помечает, кому вскорости хороницу ждать. Да не придёт сюда служилая по душу молодецкую, так здесь ему в снегу и лежать, без могилы, без погребальных обрядов. Дикие звери съедят аль бесы утащат.

Безотрадная судьба!

И не прознает никогда тятя, что сталось с младшим из его сыновей.

Кричит ворон и крылья чёрные расправляет. Летит, полоща перьями на ветру, а Мирош за ним. Быть может, выведет птица куда-то – не к людям, так прямиком в Сырь. Поговаривали, что где-то в этих лесах и есть вход в загробное царство.

Но ни врат расписных из чёрного бруса, ни ворона уж не видать. Вокруг только мрак, да деревья, меж которыми разлит снег, что молоко.

«Вот и добегался по лесу», – досадливо думает Мирош. Не принёс тяте дров, лишь себя сгубил понапрасну.

Крепчает к ночи морозец.

Замечает вдруг юноша красный проблеск во тьме, приближается помаленьку. Зрит: алый плащ с капюшоном, что на девичьи рамены наброшен. А под ним – отроковица беловолосая сидит на снегу, свечку в подставке и какую-то утварь пред собой разложив. Молвит что-то вполголоса.

– Мёду тебе принесла, да хлеба немного, – шепчет она, – знаю, чужды вам кушанья человечьи, да что в тереме было, то и взяла.

Умолкает, словно дожидаясь ответа. Не слыхать Мирошу ничего. Девица то одна на полянке! Продолжает, только слов совсем не разобрать.

Затем кланяется низко и встаёт.

– После приду, – чуть громче глаголет она, будто с кем-то прощаясь, – надобно воротиться, пока не хватились.

И припускает во тьму. Ступает легко, что даже снег не хрустит. Бросив сани, Мирош мчится за ней, по гашник увязая в сугробе.

– Эй! – зовёт он, – постой! Что ж ты по лесу рыщешь в потёмках? Кто ж такая?

Встает девица и к нему воротится. Застывает Мирош на месте, разглядев её в свете свечи – коса и лик снега белее, губы синюшные, очи туманные, словно у бесовского отродья какого. Поражается молодец догадке своей: хороница – вот, кто, не иначе, ему повстречался.

Как преставилась матушка Мироша, заявлялась на порог к ним сестрица-хороница. Хороши все они, как на подбор, да краса их мёртвая, не человечья. Холодны этих женщин сердца, да не вздымается от вздохов грудь. После обряда, говорят, они боле нечисть, чем люди. Мёртвые, не живые.

– Мне дозволено, – откликается девица, – ну а ты, смертный, что здесь позабыл? Гибели ищешь?

– Заплутал, – признается Мирош.

Делает шаг девица к нему, да протягивает бледную длань. Плёнкой подернутые очи смыкает.

– Нет, – молвит, – время твоё ещё не пришло.

Глядят на Мироша бледные глаза с сожалением, а тонкие персты капюшон плаща поправляют. Кивком лёгким зовет девица с собой.

– Ступай за мной, смертный, – велит она, – в Чёрный терем. Переночуешь у кличников. Только тихо сиди, да не чуди. Не престало, чтоб другие смертные подле нас шлялись. Но так тому и быть, если Богиня тебя пока не зовёт.

– Благодарствую, госпожа, – откликается Мирош, припомнив, что с почтением к служительницам Немизры обращаться положено. Осерчает – не сносить головы. Пусть и выглядит юной и славной, аки деревенская девка, но не чета ему эта особа.

Смело шествует девица по лесу, так что молодец едва за ней поспевает. Глубоко проседают валенки в рыхлый снег. Она же – будто летит над ним, плащом вздымая снежинки.

– Извиняйте, что любопытствую, – молвит Мирош, – но с кем вы там беседу вели?

– Не извиняю, – со смешком отвечает хороница, – впрочем… всё же скажу, чтоб у тебя отбилась охота впредь соваться в эти места. Хозяину леса принесла подношения, кабы зверьё своё придержал, и наших курей и скотину оно не тягало.

– Правду, значит, о вас говорят, что вы, сёстры, с бесами знаетесь? – изумляется юноша, – и что же… они вам показываются?

– А отчего не показываться? – говорит девица, – мы ж и сами от них ушли недалече. Но довольно. Не терплю пустой болтовни.