Рита Лурье – Мученики (страница 5)
– Передайте, господину, что будет исполнена его треба, – молвит она, а затем приближается к Бориславу и кладёт длань ему на плечо.
– Помолись за меня, муж мой, – шепчет она, опаляя щеку князя дыханием, – на всё божья воля. Сегодня не ханский сын, а сам Мученик выбрал меня пострадать за нас всех. Я приму это с почётом.
Распрямляясь, она машет холопам. Отдаёт приказ:
– Подготовьте гостю покои, перину и самые тёплые шкуры. Натопите, как следует. И омовение в бане для меня.
Все расходятся, лишь Борислав остаётся за длинным столом. Наливает себе медовухи дрожащей рукой, да выпивает, не почувствовав вкуса.
***
Не идёт этим утром на реку князь, а спит до полудня. Всю ночь маялся Борислав, и только к рассвету его сморил сон. Лишь в оный час, как смолкли крики и плач Милорады, разносящиеся по всему терему княжескому. И не ревность терзала Борислава, а страх за супружницу. Так вопят от мучений, не от постельных утех.
Он пытался молиться, да молитва не шла. Повторял, что безумный, свои обращения к Мученику, пока не оставил затею сию. Приписал это мысленно к списку своих прегрешений для грядущего похода в Предел.
Но насмешкой звучали слова:
«И кто только такое придумал?» – гневался князь. В поисках утешения, он извлёк из-под перины ту книжицу, стал читать в свете лучины и так потихоньку заснул. Вот и снились ему старые боги, да бесы, коими прежде была полна земля велигорская. Ждал князь, что явится Милорада к нему, разбудит, и они вместе помолятся, но она так и не пришла.
Пробудившись, Борислав сразу мчит справиться о жене.
Узнает, что гости уж потрапезничали, да сбором Оброка занялись на рыночной площади Белояра. И ему, князю, не мешало бы поприсутствовать, но не хочется на их хари смотреть.
Спрашивает он о княгине у домовой девки, к ней приставленной, да та взор отводит и молчит. Мечется князь по всему терему, и только писарь Тихомир держит ответ. Милорада ещё в тех покоях, где с ханским сыном была.
Пока не выходила.
И не вышла бы: распласталась княгиня среди шкур, разметала руки лебединые и власы златые. Направлен взгляд пустой в расписной потолок. Кровь повсюду, яко ночью здесь было сражение ратное. Трясет Борислав вотще супругу за рамены, да целует в чело. Бездыханна она, холодна, яко зимнее утро.
Не помня себя, князь хватает клинок свой, прежде вражеской крови не знавший, и в чём был, без кафтана, без шапки, бежит искать того, кто повинен в смерти Милорады и их нерождённого чада. Жаждет Борислав отмщения и справедливости. Тут уж не до молитв.
Застилает гнев всё пеленой.
Мороз студит слёзы на щеках.
Вот он – выродок хановский, как и накануне, доволен собой. Восседает средь площади, окружённый стягами и знамёнами чужеземными, держат грамоту податную пальцы в перстнях. И советник с ним, и толмач. И вся дружина.
Продирается Борислав сквозь толпу, да хватают его люди ханские, отнимают клинок. Князь стоит, сотрясаясь от беззвучных рыданий и холода, а подручные Тогур-Шейра подносят тому изъятый меч. С интересом оглядывает он его, прежде чем бросить к остальному добру, идущему к Хану.
Улыбается погань!
И говорит, говорит, говорит.
– Славный клинок, – переводит толмач, – только что же вы, князь, одеться то не потрудились? Воздух стылый. Так ли горяча кровь северян? Иль спешили? Да мы никуда не торопимся, почивали бы себе преспокойно, много вашего напитка медового, надо думать, накануне испили…
– Гнида! – перебивает Борислав, – скотина узкоглазая, ты почто мою княгиню убил! Отвечай! Снесу твою дрянную башку! Падла! Погань желторожая!
Бегло мечутся глазёнки мелкие толмача. Не осмеливается он втолковывать Тогур-Шейру велигорскую ругань. А оный сидит, склонившись вперёд, на колени локтями опершись, да ждёт терпеливо.
– Переводи, – требует князь, – всё, как я сказал! Пусть ответ держит!
Нерасторопно, путанно, бормочет толмач.
Слушает ханский отпрыск и кивает, хмуря брови. Почёсывает редкую бородёнку на гладком, широком по-детски лице. А как взгляд переводит на Борислава, то становятся злыми его черты, словно хищник добычу учуял.
Молвит всего несколько слов на своём языке.
– Что он сказал?! – торопит князь толмача.
– Бросить в темницу, а если дословно… – кашлянув, ответствует он, – то «уберите прочь этого шута».
– Сам ты шут! – взрывается Борислав, – чучело ханское! Разоделся, очи намалевал, что девка! Посмешище жалкое! Не место ему на нашей земле! Вставай север, вставай Белояр, вставай Зиморось! Не потерпим измывательства чужеземцев!
Молчит толпа, расступаясь, да головы опускает, пока волоком тащат кричащего князя. Никто не встает. Лишь Мученику молитвы возносят одними губами, чтобы ханское посольство не слышало. Принять просят к себе неспокойного князя, да наставить на верный путь.
Не доводилось Бориславу прежде в темницу спускаться. Добрым князем он был, милосердным, да справедливым, избегал сие место всеми путями. Коли кто провинится – распоряжался выпороть и отпустить, не неволить. А терпяки только рады – им в сладость мучение, егда ивовый прут по заду голому ходит. После все в Предел ударялись молиться, а домой возвращались чистыми, облегчёнными.
Слышал Борислав, что при старшом князе было иначе, оный с повинными не церемонился, да не сильно жаловал веру новую. Поговаривали, что тайком возносил требы старым богам, да не видел Борислав отца за этим своими глазами. Молва многое говорит, нечего уши развешивать. Так то тятя исправно являлся в Предел, да повинную приносил. Мудрый был. Сильный правитель.
Не позволил бы он разгуляться чужим на своей земле.
Чтобы князя северного, аки душегуба какого, в темницу кидали!
Отволакивают Борислава люди ханские в подземелье, срытое под белоярским кремлем, и бросают на каменный пол. Закрывается с лязгом клеть. Воздух влажный и сырой, темно, что глаз выколи. И уходят – оставив князя злиться впустую. Кричит он проклятия во след, покуда шаги на узкой лестнице не смолкают.
Смыкается вокруг тишина, лишь где-то капает с потолка, медленно, монотонно.
«Вот и всё, – думает князь, – подержат меня, пока подать собирают, а потом и голову долой».
А что же Ясна?
Какая участь её ждёт?
Тяжко на сердце у князя. Глубоко сожалеет Борислав, что на ханского гада накинулся, не подумав о дочери. Только тятя у неё и остался. Кто ещё её защитит, егда Милорада почила?
В это верится неохотно, да встаёт пред внутренним взором картина ужасная её бездыханного тела. Слёзы сами собой льются из зениц. Горько плачет князь, пряча в ладонях лицо. Безутешен он. Не покоят его заверения терпяков, что болью покупается вечная жизнь. Предпочёл бы Борислав живой видеть свою супружницу, да здоровой, облегчённой от бремени, с чадом их на руках, а не мученицей.
– Соколица моя, – всхлипывая, шепчет он, – мудрая, чистая… Да за что ж тебе это!
Ведь сама же хотела в жертву себя принести, пострадать за других, как Мученик наказал!
Дуреха!
Глупая девка!
– Эй, – вдруг доносится до Борислава из темноты глас, – кто там воет?
– А кто спрашивает? – откликается князь, утирая лицо от слёз рукавом. Думал он, что в темнице один-одинёшенек, да сыскался ещё какой-то несчастный. Чудно это – не припомнит Борислав, чтобы сюда кого-то сослал. Неужто узник этот со времен старого князя томится?
– Мирош меня звать, – отвечает невидимый человек, – звали когда-то. А ты кто таков будешь? И за что тебя? Чего хнычешь?
Говорит незнакомец тихо совсем, да сбивчиво, будто речь позабыл. Голос низкий и хриплый. Ищет князь глазами его источник, но в темнице не видно ни зги.
– Борислав я, – ответствует он, опустив княжеский титул, но не причину своего заточения, – я на ханского гада напал, что он супружницу мою порешил.
Молчит другой узник, шуршат лишь одёжа, да сырая солома, коей покрыт каменный пол.
– Прими Немизра к себе в Сырь убиенную, – шепчет незнакомец.
– Немизра? – огорошено повторяет Борислав, – это та, что богиня смерти у староверов? Отчего ж ты просишь её, а не Мученика?
– Она самая, – с сухим смешком откликается Мирош, – я божка терпячского не признаю. Кличником ходил при самом Чёрном тереме, им и помру. Да не знаешь ты, поди, что это такое…
Забывает Борислав о своём горе, услышав такую нелепицу.
– Знаю, – перебивает князь, – я читал грамоту старую, где про это написано. Только… как же это выходит? Чёрного терема давно нет в помине. Не выдумывай ерунды! Сколько ж тогда лет тебе, коли ты при нём служил? Двести?
– Не обучен я счёту, государь, – признается Мирош, – но, наверное, где-то так. На всё воля Богини. Пометила она меня, смерть отводя, абы сделал, что должно…
– И что должно тебе сделать? – интересуется Борислав, – в темнице сидеть и голову людям морочить?
– Отыскать, где закопали последнюю из хорониц, – отвечает узник, – чтобы помогла вернуть старых богов и безобразие прекратилось.