Рита Лурье – Мученики (страница 3)
«Смилостивься, Богиня, – про себя прошу я, – даруй смерть».
Но глуха она к моим мольбам.
Боги в ту ночь от нас отвернулись.
Глава первая.
Крадётся каждое утро Борислав, аки вор, чтобы никем незамеченным поглядеть, как стелется туман над рекой Леденицей да просыпается град Белояр, раскинутый вдоль её берегов, и лишь после приступает к насущным делам. Время, в уединении и раздумьях проведённое, ему помогает мир с собой обрести. Хватает у князя забот, но, стоя на деревянном мосту над водой, чувствует себя он подобным люду простому. Вид этот глазу приятен: темны города очертания под небом цвета перламутра речного; ветви деревьев, что кружево, да птицы кружатся.
Только сим утром тяжко на сердце. Ворочается Борислов, в думы невесёлые погрузившись. Сами собой сказания поминаются, как-то читанные в одной старой грамоте. Потому не идёт князь к Милораде в светёлку иль Ясне-дочурке, а путь держит в клеть, где живет Тихомир, писарь княжеский, хранящий все книги да свитки.
– Ясен день, княже, – приветствует Борислава грамотей, уж бодрствующий в такой ранний час, – чем могу услужить?
– Скажи, Тихомир, не имеется ли у тебя грамоты той, где записаны всякие сказочки? – вопрошает князь. – Помнится, ещё при моём родителе была. Старая-старая, рукописная.
– Ах, это, – понимает писарь, брови нахмурив, – а почто вам? Малютке читать, как разродиться Милорада? Уж не Ясне же? Ей приданное ужо собирать, какие сказочки? Да и другое у молодых ныне в почёте. Не изволите ль лучше последнее писание об истории Ханства? Гостям удружите.
Бормочет под нос себе Тихомир, бумаги перебирая в сундуке из потемневшего от времени дерева, таком старом, что предмет этот застал, поди, ещё дедушку князева. Отворачивается Борислав к узкой бойнице, на башни и луковицы кремля белоярского выходящей. Чудится опять эта чёрная птица ему, утром на реке виденная. Нет её, да так и стоит пред мысленным взором. Никак сие явление не выбросить из головы.
– Нет, – молвит Борислав, – ворона зрел, да вспомнилось… что когда-то их за посланников богов почитали, а потом, как богов не стало, за вестников беды. Захотелось отчего-то найти эти строки, взглянуть, как там было.
Прерывается Тихомир и взирает на Борислава слеповатыми от чтения своими очами. Перебирают грамотки пальцы его.
– Что вы, як дитё малое, княже? – осуждает писарь, – негоже мужу мудрому на суеверия эти уповать. Надобно вам в Предел сходить, помолиться, коли смута на душе, а не ответа в книгах искать. Наставит вас Мученик. Не престало беды страшиться, положено её с открытым сердцем встречать.
– Правду глаголешь, – соглашается Борислав, – да и дел невпроворот. Но ту книжицу про Ханство сюда давай, полистаю. На нашинском языке, я надеюсь?
– Обижаете, княже, – смеётся писарь, – новый перевод прямиком из столицы привёз. В Свеченном граде расходятся только так, еле раздобыть удалось. Да зело уж просила ваша супружница.
Протягивает Тихомир князю книгу толстую в переплёте кожаном. Думает Борислав, по тиснению золотому на обложке пальцами проводя, что не по вкусу ему увлечение Милорады повестями о Ханстве, как и всем, что с ним связано. Да что поделаешь? Супруга его – женщина мудрая, образованная, умом не обделённая. Бориславу бы у неё поучиться – почитать новых своих хозяев, да не терзаться треволнениями из-за явлений обыденных.
Птица и птица.
Но неспокойно всё равно на душе.
***
Ожидались гости с утра, да поспели к обеду – из-за оттепели опять развезло все дороги, вот и дольше срока добирались посольские. Град Белояр – не столица, в окрест сплошь боры, да болота, деревень – и тех два десятка, и нигде годных постоялых дворов не имеется. Избегали всеми правдами и неправдами люди Хана соваться в край этот дикий, но раз в год – и то нужно, справиться, как здесь живут, и собрать оброк Круга.
С него и начали по прибытию, а после скрылись в палатах, отведённых гостям. Мол, положено с дороги отдохнуть хорошенько – десять дней в пути из града Свечного, где днесь сидит не Старшой князь, а сам Хан с его приближёнными.
Мечется по сеням княжеского терема Ясна, жаждая хоть одним глазком на гостей поглазеть, доколе нянечка девочку в её светёлку не сводит, дабы под ногами у холопов не путалась, готовящих праздничный пир.
«Вот и славно, – думает Борислав, до того украдкой за дочуркой наблюдавший, – сохраннее будет».
Не внушают ему тёплых чувств столичные гости, чужие они.
Чудные у них говор и одёжа, но, что хуже, явился в этот раз не абы кто, а младшой отпрыск Хана, прославленный жестокостью своей. Доходила до Борислава молва, что лишь за приём недостойный всё семейство князя западного вместе с ним самим вырезал Тогур-Шейр.
Пусть в почёте у терпяков невинно убиенными быть, да не хочется Бориславу такой судьбы своим супруге и дочке. Чает Борислав на свадьбе Ясны пировать, егда та подрастет, да возиться с дитём, что под сердцем носит Милорада. Стыдно князю за малодушные мысли, но и прогнать их не под силу.
Помолиться бы… да покаяться дьяку терпячскому.
Обещает себе Борислав до Прихода дойти и душу облегчить, как гости отчалят.
А пока успокаивает себя князь, что повинна во всём треклятая птица, смуту она на него навела.
Идёт Борислав к Ясне в светёлку, да застывает в дверях, глядя, как танцует дочурка. Да дивится её странным движениям: не пляшут так на пирах в Белояре, яко бесы вселились. Гибкий стан Ясны змеёй извивается, ходят руки и ноги, что в лихорадке. Лицо раскраснелось, выбились волосы из длинной косы.
Не захворала ли?
– Что ты делаешь, дочка? – спрашивает Борислав. Останавливается Ясна, да, смущённо очи потупив цвета каменьев малахитовых, поправляет измявшийся сарафан.
– Научаюсь пляске ихней, тятя, – отвечает княжна, – чтоб услужить господину.
– То есть… кривлянья эти, выходит, опять что-то ханское? – хмурится Борислав, – и откуда ты только про это прознала?
– Как же, тятя, – изумляется Ясна, – всем это ведомо… ах, ну да.
Будто с осуждением звучит её голос. Переминается княжна с ноги на ногу. Хороша, что погожий весенний денёк. Ещё лето – другое, да на выданье.
– Стряслось что? – волнуется князь.
– Ты ж не ходишь с нами скоморохов смотреть из столицы, – молвит девочка с лёгкой обидой, – занятой весь. Так бы знал, что за танцы в Свечном граде танцуют.
Потешают Борислава обвинения дочки: уж куда ему!
Коль неурожаем все помыслы заняты, рыбалкой, да выделкой шкур, чтобы поспеть собрать к Оброку всё нужное, невдомёк забавы столичные. Забавы Хана и его соплеменников, чуждые жителям Велигорья. В пору, егда Борислав был ещё юн, к веяниям чужеземцев относились с опаской. Новому поколению они пришлись по душе. Вон – его, бориславова, дщерь, плоть и кровь, да и та не вспомнит имени деда и как-то не спрашивала, грамоту не изволит учить, но с охотою пляшет бесовские танцы. Да наряд себе по уставу ханскому требует.
«На всё воля Мученика, – уверяет себя Борислав, – поучаться бы тебе кротости».
– Хорошо, свет мой, – смягчается он, – давай показывай мне свои пляски.
– А вот и нет! – спорит Ясна, – на пиру покажу.
– Мала ты, абы туда идти, – говорит Борислав, – не престало незамужней девице средь чужеземцев кривуны водить, аки шут.
Поражается он, что такое сказал. Голос жёстко звучит, да озлоблено. Вроде как – ничего ему гости не сделали, почему тогда так немилы?
Ясна мигом мрачнеет и вот-вот слёзы прольёт. Влажнеют глаза её малахитовые, а пухлые губки дрожат.
– Но матушка мне позволила! – кричит она. – Тятя, молю! Я так долго ждала…
– Матушка позволила, а я запрещаю.
Уходит Борислав, покуда дщерь не разревелась белугой, не в силах на её горе глядеть.
Направляется он к супруге в светёлку и находит её подле сундука.
Примеряет Милорада одёжу пред медным зерцалом, крутясь так и эдак. Застывает князь, любуясь женой, забывает сразу, с чем пожаловал. Нет во всём Белояре девы краснее, чем его Милорада! Да не шитый жемчугами кокошник и праздничный сарафан её красят, а мягкий румянец и дитятко, что она под сердцем носит. Её ланиты – что спелые яблоки, очи – изумруды, а волосы – златой шелк заморский.
– Хороша девица на выданье, – смеётся Борислав. Милорада лукаво глядит на него в мутном отражении. – Чай не за ханского сына собралась?
– Чай за него, – откликается она, – опостылело торчать в глуши, хочет девица блистать на столичных пирах.
Напоминают князю её слова разговор с дочкой, и гаснут восторги от красы супруги. Снова полнится голова тревожными думами.
– Не для того ли девица учит чудные плясные приёмы? – спрашивает он.
Сходит улыбка с уст Милорады.
– Ах, опять ты за своё! – вздыхает она, – а аже славились прежде князья Белояра гостеприимством своим! А ты нос воротишь от наших добрых друзей.
– Не друзья они нам, а хозяева, – напоминает Борислав, – за Оброком Круга явились.
– За Оброком так, да за Оброком, – соглашается Милорада, – но без них мы бы под царьками с Запада хаживали. Всем обязаны Хану. За всё ему низкий поклон.
Поклоняется она на Восток, отчего у князя щемит в груди. Примирился он с правлением чужаков в Велигорье, да воспринимает то без восторга. Страшат его ханцы пуще напасти западной. Те хоть были свои, белолицые, веру Мученика исповедывающие. Эти же – чудные, с чудными обычаями. Коль держались бы от Белояра подальше, то шут с ним, да на порог явиться им вздумалось.