Рита Лурье – Мученики (страница 2)
Краем глаза я примечаю средь деревьев очертания человечьи и, принюхавшись и слух навострив, понимаю, что это – оный юноша-кличник. Ну и дела!
Не престало смертным за ходом обряда подглядывать, но и прогнать его я не могу: до конца запрещается круг размыкать. Отрок, надо думать, и сам не жилец – кличники, исполненные суеверного страху, как правило, спешат в задней комнатке Чёрного терема спрятаться и не казать носу до рассвета. А то доберутся до них – не хороницы, так дикие звери иль местная нечисть.
Огребёт мальчишка за смелость свою сумасбродную! Попадётся шишиморе иль хозяину леса – буде ему не до смеха уже. А служительницам придётся в деревню идти, да искать новых слуг, что из-за молвы и суеверий непросто. Мало кто по воле доброй хороницам в быту пойдёт помогать. Простой люд нас боится хуже холеры. Отдаются те, кому нет иного пути.
Напев смолкает.
Берёт старшá́я из центрального костра котелок с ритуальным питьём да подносит Ярине. Плачет сестра и трясёт головой: исходят от варева пар и густой запах трав. Помню, как тяжко хлебать, бо не успевает отвар поостыть. Опаляет уста он, яко пьёшь сам огонь.
Делает Ярина глоток – и кричит.
Похлопывает старшая сестра её по плечу. Глотая слёзы, паки приникает Ярина к котелку и хлебает – глоток за глотком, вкушая отвар из белены чёрной, горькой полыни, болотного лопуха и праха почивших наших сестёр.
Немизрой отмеченные, не умираем мы от старости али недуга, но уязвимы пред огнём. И сталью… Не ходить нежити без головы. Объезжает одна из нас все княжества Велигорья на лета исходе, справляясь об участи сестёр и собирая останки для в Чёрном тереме сохранения.
Последней сестрице, уступившей место Ярине, главу отсёк южный князь. Говорят, прельстился красой её и осерчал, встретив отказ.
И холоп, и крестьянин, и воин, и знатный мужчина – лишь будущие мертвецы. Не врёт об этом молва: не имеют хороницы со смертными дел, кроме службы Богине. С почестями упокоить, отпеть да оплакать – можем мы, но не ложе согреть. Мы – вечные девы, а кто целомудрия нарушит посул, ощутит на себе весь ужас гнева Немизры.
Осушив котелок, Ярина падает и в снег ладонями упирается.
Мешаются пот, слёзы и кровь на лице. Вырываются облачка из приоткрытого рта, ещё тёплые. Скоро, как и все мы, перестанет дышать. Готовится тело её Богиню принять – осталось лечь в землю да первого крика петуха дожидаться.
Подсобляем Ярине мы до ямы путь преодолеть. Слишком слаба она, абы противиться, но вижу я смертный страх в её помутневших очах. Шевелятся губы её, словно заклинание произнося.
«Началось, – ликую я, – началось! То Немизра её владеет устами!»
Распластавшись на дне, Ярина вежды смыкает. Выглядит, будто уж померла.
Мы по очереди землицей её осыпаем, со снегом грязным перемежавшейся.
– Прими рождение новое своё, сестра, – провозглашает старшая из нас, последнюю бросив пригоршню.
Догорают костры. Все расходятся, окромя меня. Остаюсь я подле могилы Ярины, да чудится мне, что плачет она под слоем земли. Стихает звук, звенящей тишиной зимнего леса сменяясь.
Кажется снег белее, егда смыкается мрак. Гаснут Чёрного терема окна – то сёстры тушат лучины, чтобы вплоть до утра возносить о благополучном исходе обряда молитвы Немизре.
Шёпотом я взвываю к Богине. Прошу на Ярину за слабость не гневаться. Она почти что дитя. Никто из нас не готов был на этот путь ступить в свои десять лет. Терзают всех сомнения и страх, да принято их держать при себе. Лишь малодушные ропщут открыто.
Повторяя нараспев одни и те же слова, я наяву грежу. Но будит меня не в курятнике за Чёрным теремом крик петуха, а глас человечий.
Зовёт меня кто-то да трясёт за плечо.
– Просыпайтесь, просыпайтесь, госпожа, – не сразу я говорящего опознаю, а разлепив вежды, вижу того самого кличника, кромешной темнотой окружённого. Звезды и те за тучами скрылись.
Награждает Богиня нас зрением особенным – зрением нечисти, кабы не оно, не рассмотрела я, кто предо мной, и пустила в дело ритуальный кинжал, что выну ношу под плащом.
– Что тебе надобно?! – сержусь я. – Ступай прочь, смертный, а то Богиня накажет иль бесы лесные возьмут.
– Ох, госпожа, – охает кличник, – не бесов бояться надо, а людей. Сюда идут. Не ведаю, кто такие, но при факелах и оружии.
– Люди? – я смеюсь. – Ну ты, дурень, и скажешь. Откуда ж им взяться в лесу? Жители окрестных деревень ночью из дома не ходят, да и минуют Чёрный терем дальней дорогой…
– Чужаки, – перебивает молодец, – неместный говор у них. Да вставайте же! Предупредите сестёр, мне вход в терем заказан.
Коль не услышала бы я голоса слухом звериным, не поверила бы. Слов не разобрать, но шумят люди изрядно – злобно и взбудоражено.
Показываются вскоре вдали за деревьями и отблески факелов. Вскакиваю я с места, да к терему не поспеваю: стрела горящая вонзается в чёрный брус над крыльцом. Барабаню по двери и прытко шмыгаю в темноту.
Затаиться приходится: высыпают чужаки на поляну – и их тьма-тьмущая. Держат мечи многие наизготовку, другие луки, третьи факелы, в гладких нагрудных панцирях отражающиеся. Не видала я прежде такого. Князья с их дружинами носят кольчуги, а не сплошные из металла одёжи. Да и речь, донесшаяся до моих ушей, чужеземная. Но есть средь гостей незваных и жители Велигорья – опознаю их по платью и говору, хоть и не могу расслышать, о чём толкуют они меж собой.
Мчится к терему сарынь да ломится внутрь. Помешать порываюсь, но откуда-то сызнова является кличник, и, ухватив меня, тащит в темноту. Дышит он сбивчиво, а сердце его барабаном стучит. Вырываю я у него кафтана рукав и юношу стукаю по грудине.
– Тише, – требую я, – тише, смертный.
Втягивает воздух он и, прикрыв рукою лицо, дыхание сдерживает. Я прислушиваюсь, силясь отделить голоса чужеземцев от велигорцев голосов.
– Выходите, гнусные ведьмы! – кричат они, в дверь Чёрного терема колотя, – бесовские отродья! Вы поплатитесь за то, что крадёте детей! За всё поплатитесь! Пред Мученика ликом предстаньте!
Прошибает холодный пот меня с макушки до пят – доводилось уж слышать это слово в Корчевице. Так нового бога величали, с далёких пришедшего земель. Да откуда ж у него в Велигорье сторонники, где люди верны своим старым Богам? И как только дерзнули глупцы эти пойти против Богов – и не абы кого, а Немизры?
С оружием в Чёрный терем явиться!
– Немизра, своих врагов умертви, – шепчу я, складывая длани в молитвенном жесте, —небо разверзни, Стреговит! Испей кровь чужаков, Ратобор…
– Буде, – останавливает меня кличник, белый, как лунь, от испуга, – бежать надобно, госпожа. На Богов рассчитывать, да самим не плошать, как говорят. Не справиться нам с этой оравой…
– Ах вот оно-те как! – сержусь я, – Коли на Богов не рассчитываешь, то пожалуй к чужакам. Чего в сторонке отсиживаешься?
– Да нет же, госпожа, – возражает юноша, – я в Богов верую, но силы наши сейчас не равны. Прошу вас…
Иссякает мое желание препираться с этим гадом ползучим: находят чужаки могилу Ярины. Коль билось бы сердце моё, так замерло бы. Леденея от ужаса, я наблюдаю, как вокруг ямы мечутся тени.
Представить страшно, что с Яриной случится, если обряда не соблюдутся условия. Перерождению её не бывать! Сгинет! Иль, горше того, из земли нечестивым созданием выйдет, омерзительным, что сам её вид Богов прогневит.
Чёрный терем уж огнём объят, да так и не покинули сёстры его. Взвиваются языки пламени выше сосен, обступающих полянку кольцом. Становится ярко, как днём.
Вижу я, как с лопатами чужаки ворочаются. Грызёт рыхлую землю ржавое полотно. Летят во все стороны комья грязи. Не выдерживаю, выскакиваю из укрытия, ритуальный занося кинжал над головой. Пусть я погибну, да не одна! Прихвачу с собой парочку-другую поганцев.
Не могу я стоять в стороне, пока они тревожат Ярину!
Извлекает её из земли молодец в латах чудных. Сходятся тени чужаков вокруг них. Не видать мне сестру за спинами их. Да без того я знаю, что поздно. Не слышен стук сердца её, но и хороницей не стала она – прервался обряд. До рассвета далече ещё. Небо цвета сажи над нами.
Обращаются все взоры на меня.
– Ведьма! – разбираю я в гомоне голосов язык велигорцев, – ещё одна! Держите её!
Бросаются ко мне вражьи полчища, и, кинжалом размахивая, раню я их везде, где могу дотянуться. Отлетают конечности отсечённые, из перерезанных глоток на снег хлещет кровь, словно рассыпаются всюду ягоды клюквы иль брусники, коими так богаты болота в окрест. Опускается дым от горящего терема, и всё смешивается в пёструю круговерть. Рычу я и проклятья твержу: порешила уж, наверное, дюжину. Да они побеждают: выбивают кинжал, лупят, тянут за косы и плащ, толкают на снег.
– Куда её?! – спрашивает ближестоящий, кивая на терем, в жертвенный костёр обращённый, – в пекло!? К гадинам остальным?
– О, нет! – возражает ему другой, – говорят, эти гниды не подыхают, покуда башку не отрубишь. Вот пусть и гниёт!
Швыряют на дно опустевшей могилы меня. За коренья хватаюсь, из земли выступающие, карабкаюсь, да без толку всё. Тянет от дыма в груди. Слабеет побитое тело. Соскальзывают с оледенелой почвы персты. Падают сверху комья земли, да придавливает она меня весом своим. Всё прочнее её слой становится – уж и неба не видно, и звуки утихли. Смыкается тишина, яко я слуха лишилась, да темнота вокруг, будто ослепла.