Рита Лурье – Мученики (страница 1)
Рита Лурье
Мученики
Пролог.
Греет сердце образ родимый, да причина встречи горька.
Коль не случись мне к обряду призванной быть, не увидала бы сызнова эти леса, топи, мёртвое озеро да Чёрный терем, где долгих семь зим моей жизни прошли.
Нарекла худым это место молва, но мне оно любо. Помню я, как в стылую ночку снег задорно хрустит, а стужа за ланиты кусает, стоит за порог жило истопленного по-чёрному выйти; как протяжно кричит козодой и гулко старый филин ухает в чаще; как краснеет дрягва от клюквы на лета исходе. Люди – редкие гости в сей глуши, лишь птицы да звери. И другие обитатели этих мест, кого видать можем одни мы, хороницы, – не мёртвые, не живые.
Страшатся многие такой судьбины, бременем и проклятием её величают, да мне она была по душе. Будь моя воля – осталась бы в Чёрном тереме насовсем и стала для новопосвящённых хорониц наставницей. Учила бы уму-разуму, тропами водила, что любила сама, и показала места, где сказки становятся былью.
Увы, отправили меня прочь: мол, от хороницы, исправно творящей своё ремесло, во внешнем мире больше сыщется проку. Позволено в Чёрный терем опосля воротиться не каждой. Так и скиталась бы я по всему Велигорью, кабы Богам в своей прихоти не вздумалось подсобить.
Не ведая, отчего вызвали меня старшие сёстры аж из Корчевицы, прибыла я в Чёрный терем к исходу луны и узнала, что имя новой посвящённой – Ярина, а родом из Старой Сольвы она, яко и я. Пройдя чрез обряд, прежнюю жизнь я отринула, полностью служению Немизре себя препоясав, да не забыла, что когда-то у меня сестрёнка Ярина имелась. Старая Сольва – деревенька в десяток домов, да и был подходящим для посвящения возраст сестры, хотя редко, чтоб брали из одной семьи двух дочерей во служение. Но на всё – воля Богини. Выходит, для того я и здесь, абы Ярину чрез обряд провести, да стать наставницей, как я и хотела.
Сегодня впервые дозволено нам говорить: хороница будущая до посвящения обет молчания блюдёт и постится – на воде и хлебе ячменном. Ярина бледна, исхудала, кожа да кости, срезаны волосы, но на меня глядит с узнаваньем: не запамятовала. Мне же в этой девочке тяжко признать свою сестру, ещё малюткой оставленную, которую мать баюкала на руках в последнюю нашу встречу.
– Ты ли это, Велена? – молвит тихо-тихо Ярина, будто за минувший месяц речь позабыла. – Не узнать тебя. Хороша-то как! А кафтан твой – как у барыни, у супружницы княжеской!
Смеюсь я – кафтан и кафтан, хороший, удобный, да мехом песца отороченный, но всего лишь одёжа. Мне жаловал его един князь в благодарность, когда я его чада облегчила муки, сильно хворавшего да никак не желавшего в Сырь отойти.
Только одно одеяние ношу я с почётом – алый хороницы плащ, позволяющий люду сразу понять, кто пред ним.
Не беда. Ярина юна ещё, подрастёт – поумнеет.
– Полно тебе, Ярина, кафтанам радоваться, – говорю я, – чай, не на ярмарке красоваться. Скажи лучше, как там наши отец и мать, братья?
– О, Велена, – горько вздыхает сестра, – безутешны наши матушка с тятей, что меня забрали у них. Сначала ты, а после я. Не осталось у них дочерей! Попроси Немизру, чтоб меня отпустила домой…
Забываю я о веселье, видя слёзы на лике сестры. От самого сердца эта просьба исходит: боятся обряда и хороницы участи многие. Говорили мне, что иные даже пытались сбежать и скрыться в лесу, да там кончину свою находили. Справедлива Немизра, но сурова. Не приемлет слабости духа она.
– Не гневи Богиню, сестрица, беду накликаешь, – осуждаю я, – раз на тебя указала, так тому и быть. Не вправе роптать ты – тебе особая судьба уготована.
– Да что хорошего в этой судьбе? – восклицает Ярина. – Быть ни жива, ни мертва, ни мужа тебе, ни увя, ни избы… Вечно по всему Велигорью странствовать да с нечистью якшаться! Правду ль люди молвят о вас? Что вам чужды живые и бесы милее?
«Что правда, то правда», – думаю я.
И волей-неволей приходят на ум годы в тереме Чёрном, когда, блуждая по окрестным лесам и болотам, я со многими зналась из тех, кого люди «нечистью» величают. Прознав, что служительница будущая – моя сестра, я чаяла отвести её в чащу и представить приятелям, героям сказаний, чтобы ей показать, как иначе хороницы видят мир, какими чудесами он полон.
– Всё правда, – говорю я, – нам открыто то, что утаено от других. Мы ближе к Богам. Мы и сами люди – наполовину. Но не страшись того, Ярина. Очи твои отворятся после обряда. А я здесь, чтобы помочь тебе. Научу тебя, как верно Немизре служить …
– Нет, – трясёт головою Ярина, – пощади меня, сестра, помоги убежать! Не хочу я доли такой.
– И куда же ты, скажи на милость, бежать собралась? – спрашиваю я. – К отцу и матери, чтобы их наказали за непослушание твоё?
– Я не знаю, – признаётся сестра, – быть может, в княжества западные? Я слышала, что туда пришёл другой бог. Говорят, он зело добр…
– Наши Боги добры, – хмуро замечаю я, – прекрати нести всякий вздор. Лучше помолись пред обрядом и попроси Немизру не стращать тебя за эти глупые речи.
– Но Велена… – шепчет она.
Ручьём слёзы текут. Рассудив, что лучше ей одною побыть и обо всём поразмыслить, я выхожу из крошечной комнатки, где будущие служительницы к обряду готовятся.
Много зим назад и я на подстилке соломенной при свете лучины сидела, пылко моля Немизру о благом исходе обряда. Выживают не все: отравляются в Сырь слабые телом и духом. Я со всем жаром детской души желала стать одной из хорониц. Мне мыслилось, что для того я и была рождена.
И я не ошиблась.
Но днесь мрачные думы терзают меня: в Корчевице слышала я толки о сторонниках божества нового, завезённого с запада. Верны люди нашим прежним Богам, но, как приближённая к ним, знаю я, как страшны они в гневе. Не ровен час, обернутся роптания эти бедой для всего Велигорья. Удручила меня и беседа с сестрицей: верила я, что воспримет она храбрее судьбину свою, и будем мы с ней вместе Немизре служить.
Все хороницы зовут себя сёстрами, но то ли родимая кровь?
Покинув Чёрный терем, путь к требищу держу, где почти всё для обряда готово.
Снаружи – благодать: звёзды яркие, морозец хрустящий и снег искристый лежит.
Кличник, отчего-то один, стенки ямы свежей укрепляет. От натуги разрумянился молодец весь, да скинул кафтан, оставшись в штанах и рубахе. Обозначает причастность его к Чёрного терема обслуге мирской ожерелье из куриных костей. Идёт пар от кожи молочной, да и в целом он ладно сложен и взгляду приятен. Даже жаль, что хороницу не впечатлить молодым, ярым телом и наружностью славной.
– А где остальные? – интересуюсь я.
Опирается юноша на лопату и глядит на меня, прищурившись, чтоб рассмотреть в темноте.
– Нет их, остальных, – молвит он, – только я при тереме и остался. А вы, госпожа, красны для нежити слишком.
– А ты болтлив для кличника слишком, – порицаю я. – Не мели языком подле свежей могилы, не то станет твоей. Как звать тебя?
– Мирош, – ответствует он. – Не серчайте, госпожа. Да и коли я эту могилу займу, кто ещё одну выкопает для обряда?
– Сама и вырою, – говорю я.
– Земля мёрзлая, – предупреждает Мирош, – утомитесь.
– Не утомлюсь, – возражаю я.
Вспоминается мне, как мой обряд посвящения проходил, и я думаю, что земля мёрзлая – куда лучше, нежели лежать в грунтовой воде.
Погребли меня в конце осени, когда в этих местах, где сплошь болота и старицы, не землица везде, а рыхлая грязь. Глянув в яму, я тогда испугалась, что захлебнусь, и принялась усерднее Немизре молиться, чтоб сберегла от такой кончины бесславной.
– Полно воздух сотрясать, – распоряжаюсь я, отодвинув картины былого. – Приведи жертвенное животное. Пора начинать.
«Пока Ярина в лес не сбежала», – заканчиваю я про себя.
***
Ярина бежать не пытается, хотя по лицу её я понимаю: вовсе не из смирения с уготованной участью осталась она. Ночной зимний лес страшит её больше обряда.
К требищу шествует с низко опущенной головой, чертят слёзы дорожки на её щеках, смывая кровь козлёнка обрядного. Образуется вокруг ворота белой рубахи из капель узор, словно бусы рябиновые. Молчит всю дорогу она, да, ступив в круг, наклоняется ко мне и глаголет:
– Не сестра ты мне боле, Велена.
– Сестра, – спорю я, – скоро все твоими сёстрами будем.
Надеваю на выю Ярины оберег с костяным знаком Немизры и венчаю короной девичье чело, сплетённой из веток осины и лапок куриных. Вздрагивает Ярина и плотно очи смыкает. Посинели губы её да раскраснелись босые ступни на снегу.
Встаёт она на колени, как и велено.
Заводит старшая из сестёр ритуальную песнь, а мы подхватываем. Напев древний, аки сама ночь, по поляне разносится, перекликаясь с глухими звуками барабана из кожи ягнёнка. Передаются из уст в уста эти слова, от сестры к сестре уж много колен.
Сыпет в воздухе одна из хорониц прозрачный звон колокольцев. И даже мёртвое сердце моё, кажется, пробуждается вновь от чарующей красоты и отрадного чувства с сёстрами единения. Словно Богиня сама стоит подле нас. Явственно я ощущаю присутствие, аже этой ночью Немизра в тело Ярины войдёт, покуда будет та лежать под землёй.
Да исполнится воля Богини!