Рита Куго – 24/7 (страница 7)

Нина улыбнулась. Слабо, едва заметно.

– Ты странный, Лео.

– Знаю.

– Это хорошо.

Она медленно поднялась с пола, подошла к дивану и села, подобрав ноги.

– Останься со мной сегодня, – сказала она. – Просто будь там. Ладно?

– Ладно, – ответил Лео.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. За окном Сан-Хосе зажигались огни. В наушниках было тихо – только дыхание Нины, ровное, спокойное. Он не знал, как это назвать. Не знал, что будет завтра. Не знал, уволят ли его, когда узнают.

Но впервые за много лет Лео не хотел быть один.

Глава 5. Тени прошлого

После визита отца Нина три дня почти не разговаривала.

Она вставала, пила кофе, сидела в кресле у окна, смотрела на океан. Иногда она читала – Лео видел, как перелистываются страницы на камере в гостиной. Иногда просто лежала на диване, глядя в потолок. Вечерами она подходила к фортепиано, садилась, поднимала крышку – и застывала.

Пальцы всё также не касались клавиш. Лео смотрел на это и чувствовал знакомое давление в груди. Он хотел помочь, но не знал чем. Слова уже были сказаны. Оставалось только ждать.

За этим наблюдением за чужой жизнью, он сам словно отошел на второй план для себя самого. Его квартира в Сан-Хосе постепенно превращалась в пещеру – шторы опущены, свет только от мониторов, пустые чашки из-под кофе громоздятся на столе, как археологические слои цивилизации, которая забыла, что такое нормальная еда.

Иногда, отходя в душ, он ловил своё отражение в зеркале и не сразу узнавал. Щетина стала почти бородой – он не брился две недели. Глаза провалились, под ними залегли тени. Он стал похож на тех хакеров из фильмов, над которыми всегда смеялся. Жизнь подстраивалась под искусство.

Когда он отходил от мониторов – в душ, за новой порцией кофе, забрать доставку еды или просто размять ноги, – его тянуло обратно с физической силой. Будто Нина была воздухом, а без неё он задыхался. Он поймал себя на этой мысли и испугался. Это было неправильно. Она была объектом наблюдения, работой, проектом. А он сидел в сотнях миль и смотрел, как она спит, ест, дышит. И не мог оторваться. На третью ночь, когда Нина наконец уснула глубоким сном впервые за неделю, Лео выключил звук на мониторах и откинулся в кресле.

За окном Сан-Хосе моросил дождь. Редкость для Калифорнии – холодные капли стекали по стеклу, размывая огни города. Лео смотрел на них и думал. Он никогда не рассказывал этого. Никому.

Но сейчас, в тишине, под шум дождя, память сама полезла наружу.

––

Ему было восемь лет.

Они жили в Финиксе, Аризона – мать, отец и он. Мать работала медсестрой в ночную смену, отец пил. Когда отец пил, он становился шумным. Сначала весёлым, потом злым, потом страшным.

В ту ночь отец был страшным.

Лео помнил запах перегара, тяжёлые шаги в коридоре, грохот опрокинутого стула. Помнил, как зажмурился и притворился спящим, когда дверь в его комнату открылась. Помнил, как отец стоял на пороге, дышал тяжело, а потом ушёл.

Он уснул под этот ритм – шаги туда-сюда, гул голосов, звон посуды на кухне. Проснулся от запаха дыма.

Комната была заполнена чёрным, едким облаком, он кашлял, лёгкие горели, а в коридоре уже полыхал огонь. Лео помнил только отдельные кадры: как он ползёт по полу, потому что там воздух чище; как кричит «мама!»; как чьи-то руки хватают его и тащат куда-то.

Пожарные сказали потом: отец уснул с сигаретой. Диван загорелся, огонь перекинулся на шторы, потом на стены. Отец даже не проснулся.

Мать была на работе. Она примчалась, когда дом уже догорал. Лео сидел в машине скорой, завёрнутый в одеяло, и смотрел, как его дом превращается в чёрный скелет. Внутри остались игрушки, книги, школьные рисунки на холодильнике – всё, что составляло его маленькую жизнь.

Мать обнимала его и плакала. А он не плакал. Он просто смотрел на огонь и думал: если бы он знал. Если бы он мог увидеть, что происходит в гостиной, пока он спал. Если бы мог почувствовать дым раньше, услышать треск, понять – он бы успел разбудить отца. Может быть, тот бы выжил.

Может быть.

С тех пор Лео ненавидел неизвестность. Ненавидел чувство, когда не знаешь, что происходит там, за закрытой дверью. Когда не можешь увидеть, не можешь проконтролировать, не можешь защитить.

Он начал программировать в двенадцать. К шестнадцати собрал первую систему умного дома для школьного проекта – примитивную, смешную, но работающую. К двадцати двум придумал алгоритм, который мог предсказывать поведение человека на основе данных с датчиков.

Aura родилась из страха.

Из желания всегда знать, что там, в другой комнате. Что с теми, кого ты не видишь. Чтобы никогда больше не ползти вслепую через дым. Лео никогда не рассказывал этого. Даже Марку. Даже себе не разрешал вспоминать слишком часто.

Но сейчас, глядя на спящую Нину на экране, он вдруг понял, что всё это время строил систему не для денег, не для славы, не для «Палладиума».

Он строил её для того, чтобы однажды, когда кому-то будет страшно и одиноко, кто-то мог быть рядом.

Даже через экран.

––

Утром четвёртого дня Нина заговорила.

Она сидела на кухне, пила кофе с корицей и смотрела в окно. Лео уже привык к этому ритуалу – она могла сидеть так часами, просто глядя на пальмы и небо. Сегодня небо было особенно чистым – редкий для Лос-Анджелеса день, когда смог отступал и открывалась линия горизонта, где синева океана встречалась с синевой неба.

– Лео, – сказала она вдруг.

– Да.

– Мама звонила вчера.

Он ждал продолжения. Нина молчала, глядя на океан.

– Она нашла психолога, – сказала наконец. – Нового. Какого-то специалиста по травме, очень известного. Работает с ветеранами, с жертвами терактов. Использует гипноз, чтобы доставать воспоминания и перепрограммировать их.

Лео нахмурился.

– Гипноз?

– Да. Доктор Филдс. Очень дорогой, очень модный. К нему очередь на полгода, но для дочери сенатора сделали исключение.

– И что ты думаешь?

Нина пожала плечами.

– Я думаю, что мама не оставит меня в покое, пока я не попробую. Она звонит каждый день. Пишет. Присылает статьи о том, как важно «прорабатывать травму» и «возвращаться к нормальной жизни». Как будто я не хочу. Как будто я выбираю сидеть здесь.

Она замолчала. Провела пальцем по ободку кружки.

– Я не хочу, – сказала она тихо. – Не хочу снова говорить об этом. Не хочу, чтобы чужой человек копался у меня в голове. Не хочу вспоминать.

– Тогда не надо, – сказал Лео.

– Легко сказать.

– Я не говорю, что легко. Я говорю, что это твой выбор. Не мамин. Не папин. Твой.

Нина повернулась к камере. В её глазах блеснуло что-то – удивление? благодарность?

– Ты первый, кто так говорит.

– Первый?

– Все вокруг твердят: надо, надо, надо. Надо лечиться, надо выходить, надо жить дальше. А ты говоришь: не хочешь – не делай.

Лео помолчал.

– Я не специалист, – сказал он. – Я просто человек, который наблюдает за тобой. И мне кажется, что заставлять кого-то вспоминать самое страшное, что с ним случилось, – не лучший способ помочь.

– А какой лучший?

– Не знаю. Может, просто быть рядом. Чтобы кто-то знал и не требовал ничего взамен.

Нина долго смотрела на него – туда, где за объективом камеры, за сотнями миль оптоволокна, сидел человек в тёмной комнате и смотрел на неё.

– Ты странный, Лео.