Рита Куго – 24/7 (страница 5)

Первые сутки после атаки она почти не выходила из спальни. Лео видел только тень за матовым стеклом двери, слышал приглушённые звуки шагов. Она ела крекеры, пила воду, один раз включила телевизор – какой-то старый фильм, чёрно-белый, с Гретой Гарбо. Лео не знал названия, но запомнил голос актрисы – низкий, грудной, он плыл по пустой квартире, как дым.

На второй день она вышла в гостиную.

Села в своё кресло у окна, поджала ноги и уставилась на улицу. Лос-Анджелес лежал перед ней – пальмы, крыши, далёкая полоска океана на горизонте. Она смотрела на него долго, очень долго, а потом вдруг сказала, не поворачивая головы:

– Ты здесь?

Лео вздрогнул. Кофе пролился на клавиатуру – он чертыхнулся, вытер рукавом, надел наушники и включил микрофон.

– Да.

– Я не вижу камер, – сказала она. – Где ты меня видишь?

– В гостиной три камеры. Одна над дверью, две в углах, за растениями.

Она медленно повернула голову и посмотрела на фикус в углу.

– Не вижу.

– Они маленькие. Точка.

– А-а.

Пауза.

– Ты смотрел на меня всё это время? – спросила она. В голосе не было обвинения. Скорее любопытство.

– Не всё. Только когда ты в комнатах.

– А я сейчас где?

– В гостиной. В кресле.

Она кивнула сама себе.

– Странно, – сказала она. – Я знаю, что ты там, но не чувствую этого. Раньше, когда за мной следили – ну, в смысле, люди следили, – я всегда чувствовала. Кожей. А тут нет.

– Кто за тобой следил? – спросил Лео и сразу пожалел. Слишком личный вопрос. Слишком близко.

Но Нина ответила легко:

– Папина охрана. После того случая. Они ходили за мной везде. В магазин, в кафе, в консерваторию. Я думала, схожу с ума. Чувствовала их взгляды всегда – затылком, спиной. А потом перестала выходить, и они ушли.

Лео молчал. Он смотрел на её профиль – точеный, почти прозрачный на фоне окна – и пытался представить, каково это: жить под взглядами, от которых не спрятаться.

– Теперь ты мой охранник, – усмехнулась она. – Только ты далеко.

– Я близко, – сказал Лео. – Насколько может быть близко человек через экран.

Она повернулась к камере. Посмотрела прямо в объектив.

– Покажи себя.

– Что?

– Покажи, как ты выглядишь. Я показываю тебе свою жизнь каждый день. Можешь показать хоть что-то взамен?

Лео замер. Он ненавидел своё лицо. Не в смысле комплексов – просто оно было чужим. Он редко смотрелся в зеркало, не фотографировался, не ставил аватарки в корпоративных чатах. Для коллег он был просто голосом и строчками кода.

– Не хочешь – не надо, – сказала Нина. – Я понимаю.

– Нет, – Лео сам удивился тому, как быстро ответил. – Подожди.

Он включил камеру на ноутбуке. Та, что была встроена в монитор, смотрела прямо на него. На экране высветилось его лицо – усталое, небритое, с тёмными кругами под глазами и взлохмаченными волосами.

Он сделал скриншот и отправил на сервер.

– Сейчас, – сказал он. – Я скину в систему. Посмотри в телефоне.

Нина потянулась к айфону, лежащему на подоконнике. Провела пальцем по экрану. Замерла.

Лео смотрел, как она рассматривает его фотографию, и чувствовал себя обнажённым. Хуже, чем голым – голым перед незнакомым человеком, который видит его впервые.

– Ты моложе, чем я думала, – сказала она наконец.

– Сколько ты думала?

– Лет сорок. Ты говоришь как старик.

Лео не знал, смеяться или обижаться.

– А ты? – спросил он. – Ты сколько думала про себя?

– Я не думаю про себя, – она отложила телефон. – Я стараюсь не думать вообще.

––

С этого дня они начали говорить.

Не всё время. Не часами. Короткими очередями, как радисты в эфире: она что-то говорила, он отвечал, потом снова тишина. Лео узнавал её по кусочкам. Она выросла в Пасадине, в большом доме с бассейном и садом, который поливали мексиканские садовники по вторникам и пятницам. Отец был в политике с её рождения – сначала окружной прокурор, потом конгрессмен, теперь сенатор. Мать занималась благотворительностью и выглядела так, будто сошла с обложки журнала для богатых домохозяек.

– Они хотели, чтобы я была адвокатом, – рассказывала Нина. – Или политологом. Или вышла замуж за сына их друзей и просто была красивой.

– А ты?

– А я хотела играть.

Фортепиано появилось в её жизни, когда ей было шесть. Учительница пришла в дом, посмотрела на маленькую Нину, сидящую за роялем, и сказала матери: «У неё абсолютный слух. Это редкость». Мать улыбнулась и сказала: «Как мило».

– Они не запрещали, – говорила Нина. – Они просто не воспринимали всерьёз. Думали, это хобби. Пройдёт.

Не прошло.

Она поступила в Колберн – одну из лучших консерваторий Лос-Анджелеса. Играла по шесть-восемь часов в день. Участвовала в конкурсах. Получала награды. К двадцати трём годам у неё были концерты по всему штату, агент, который звонил каждую неделю, и фотографии в местных газетах под заголовками «Восходящая звезда».

Лео слушал и представлял: сцена, свет, рояль, сотни глаз в зале. И она – тонкая, прямая, с идеальной осанкой, пальцы летают над клавишами.

– Ты скучаешь по этому? – спросил он однажды.

Нина долго молчала. Потом сказала:

– Я скучаю по тишине, которая бывает после последней ноты. Когда зал ещё молчит, и ты слышишь только своё сердце. Это длится секунду. Потом аплодисменты. Но эта секунда… ради неё стоило жить.

– А теперь?

– Теперь у меня только тишина. Без нот.

––

Лео почти не рассказывал о себе. Не потому, что не хотел – просто не знал, что рассказывать. Его жизнь умещалась в несколько фактов, которые звучали жалко даже в собственной голове.

Но Нина спрашивала.

– Где твои родители? – спросила она как-то вечером. За окном у неё уже стемнело, а в Сан-Хосе солнце только садилось – три часа разницы, которые Лео ощущал каждой клеткой.

– Мать в Аризоне. В доме престарелых.

– Ты её навещаешь?