Рина Шакова – Учительская монстра (страница 14)

И на секунду в комнате стало слишком тихо.

Я отвернулся.

На губах - привкус металла.

Никогда ещё мне не хотелось сильнее… закрыть эту историю. Или — открыть полностью. И посмотреть, что там, под маской. Кто кого переиграет. Амелия неожиданно стала очень интересным паразитом, который завелся в моем доме.

Я вышел из её комнаты, захлопнув дверь чуть сильнее, чем собирался.

Рука всё ещё дрожала. Слабая дрожь, не от страха - от бессилия.

Я не знал, что она делает, но чёрт побери, она делает это хорошо.

То ли сходит с ума, то ли с ума свожуcь уже я.

Кэндон ждал в коридоре. Как всегда - незаметный, в тени. В темно-сером пиджаке, безупречно прямой спиной.

- Усильте воздействие, - сказал я. - Хочу, чтобы она начала сомневаться во всём. Звук, свет, прикосновения - размывайте границы. Пусть трещит.

Он кивнул, не задавая вопросов. Я ценил это в нём.

- И никакой жалости, - добавил я. - Если она играет - пусть сорвётся. Если не играет - тогда мне плевать.

Я хотел верить в это «плевать».

Но внутри скребло.

- Ты всё ещё уверен, что это… Нужный путь? - тихо спросил Кенден. Его голос не дрожал. Но впервые он позволил себе вопрос.

Он знал, что я его услышу. Он знал, что я всё меньше уверен сам.

- Делай, как сказано, - оборвал я.

- Что сказано? - отозвался третий голос. Тихий. Сухой. С иронией, закатанной в бархат.

Мы обернулись.

У камина, в полутьме, стоял Ральф Билфрг.

Мой дядя. В легком поло для сегодняшней погоды, в черных джинсах, с длинным зонтом, который держал, как театральный реквизит.

- Кристофер, - сказал он спокойно, подходя ближе. - А я думал, ты больше не играешь в детские игры.

- Это не игра, - ответил я, быстро. Слишком быстро.

Он приподнял бровь.

- Правда?

- Тогда объясни мне, зачем ты сводишь с ума девочку, которая даже не просила тебя быть её спасителем.

Я сжал зубы.

- Это не твоё дело, Ральф.

- Ошибаешься, - мягко сказал он. - Она написала мне письмо. И знаешь что?

Он достал из кармана маленький, сложенный вчетверо лист бумаги.

- Девочка пишет о каких-то звуках, зеркалах, голосах. Я думал, ты принимаешь давным-давно решения, а ты всё ещё сражаешься палкой в песочнице.

Я почувствовал, как кровь стучит в висках.

- Ты следишь за ней?Почему она пишет тебе, и почему письма, а не сообщения?

- Она уже самой себе не верит, не то, что телефону, и я берегу её от тебя, племянник.

Он подошёл ближе. Встал почти вплотную. Я чувствовал запах дорогого одеколона и старой кожи от его нового ремня. Дядя смотрел мне прямо в глаза.

- Ты боишься ее и поэтому хочешь, чтобы она сломалась раньше, чем ты. Что в ней такого опасного, Кристофер, что сам ты выделил время на эти игры с ней?

Я молчал. Он не должен ни хрена знать. Ральф повернулся к Кэндону и сказал с ледяной вежливостью:

- Не трогай её больше. Я тебя предупреждаю один раз.

И ушёл. Просто.

Без эффектного финала.

Без угроз.

А я стоял.

В коридоре, полном теней, в доме, который больше не чувствовался моим.

И впервые за долгое время я понял: я не управляю этой игрой. Я не спал.

Ральф ушёл, как уходит шторм - не громко, но с ощущением, будто внутри всё сдвинулось. Я пошел в свой кабинет, налил себе виски, к которому так и не притронулся. Просто сидел.

Тишина была почти чистой, если не считать тикающих часов на камине. Я всегда любил этот звук. Он заземлял, давал ощущение контроля, а сейчас он раздражал.

Я встал, прошёлся по комнате. Пальцы машинально легли на ящик стола. Открыл. Бумаги. Планировки. Записная книга. Ровно. Как всегда. И только одна вещь была лишней. Тонкая белая лента, завязанная бантом, слишком знакомая. Я вытащил её, дотронулся.

Это был тот самый бант, которым была перевязана её рубашка на первом ужине с моими инвесторами в качестве моей невесты ещё тогда. Я помню, как она нервно поправляла его, как улыбалась - вымученно, сдержанно. Как пахла жасмином.

Я точно знал: она не заходила в мой кабинет. Не могла. У неё нет ключа. У неё нет доступа. Но бант — здесь. На дне ящика, под бумагами. Как знак. Как вызов. Как признание: "Я знаю, что ты делаешь. И теперь ты тоже — под наблюдением." Внутри что-то сжалось, очень медленно, не страх, не ярость, что-то иное. Признание.

Она не боится.

Она играет.

Я опустился в кресло. Положил бант на ладонь. Он был тёплым. Или мне казалось. И впервые за всё это время я подумал: что, если я проигрываю? Или походил не так?

Дом спал. Но я — нет. Тишина стелилась по коридорам, как тонкий слой снега: чуть ступишь — и звук слишком громкий.

Я шёл босиком. Не знаю зачем. Просто… не мог больше сидеть в кабинете. Слишком много воздуха. Слишком мало себя. Когда подошёл к повороту лестницы, она уже стояла там.

Амелия.

В одной из своих длинных сорочек, с распущенными волосами. Освещённая только мягким светом ночного бра. Он делал её почти призрачной. Почти нереальной.

Я остановился на верхней ступеньке. Она — на нижней. Между нами была только лестница. И всё, чего мы не сказали.

Она не испугалась. Не сделала вид, что удивлена. Просто посмотрела. Спокойно. Почти… мягко.

В её взгляде не было вопросов. Но было знание.

Она знала.

Про кабинет.

Про бант.

Про всё.

Я хотел сказать что-то, хотел обвинить, уязвить, спровоцировать, но язык будто прилип к небу. И она улыбнулась. Не издевательски. Не вызывающе. Тонко, почти с жалостью, или - с пониманием. Затем прошла мимо. Медленно, тихо, как ветер в пустой комнате. Её плечо чуть коснулось моего. Тёплое. Живое. И в этой короткой тишине я понял - она не просто играет.

Она ведёт, а я — догоняю.