Рина Серина – Тени Ленинграда (страница 9)
Он нахмурился.
– У неё публика. Голос.
– У неё нет преданности, Саша. Она не слушается. А публика быстро забудет, если ей правильно объяснить.
Он медленно провёл рукой по её бедру.
– И ты предлагаешь?
– Я предлагаю вернуть мне партию. Ту, что ты пообещал мне ещё год назад.
Он вздохнул.
– Это не так просто…
Полина резко наклонилась к нему и прошептала:
– Я помню, как ты просил меня остаться тогда ночью. И я осталась. Мне кажется, я тоже что-то заслужила.
Его лицо стало каменным.
Она медленно встала, поправила юбку.
– Подумай. И реши. Пока это всё тихо.
Она коснулась его щеки, почти ласково.
– В театре слухи разлетаются быстро. Особенно о том, кто с кем проводит ночи.
Полина пошла к двери, на ходу надевая пальто.
– А если ты выгонишь её со сцены, публика быстро привыкнет к новой приме. Публика… любви не хранит.
И хлопнула дверью, оставив Ковалевского одного.
Он провёл рукой по лицу, выдохнул и ударил кулаком по столу.
Ковалевский долго стоял у окна, глядя, как по стеклу ползут дождевые капли.
Он потёр переносицу.
– Дурочка ты, Полина… – пробормотал он вполголоса. – Думаешь, если однажды открыла мне дверь ночью, тебе всё теперь должно принадлежать?
Он сел за стол. Открыл блокнот. На странице значились две фамилии:
Романова М. П. – голос, публика, яркость.
Струкова П. А. – опыт, преданность, но пошла вниз.
Он медленно чертил карандашом линии между этими именами.
– Маргарита… – выдохнул он. – Хороша, чёрт возьми… Но слишком вольная. А театр – это строй, дисциплина…
Его пальцы нащупали ручку стола. Он выдвинул ящик и вытащил оттуда маленький конверт с деньгами.
– Всё стоит денег, – пробормотал он. – Или… чего-то другого.
Он вспомнил взгляд Полины – холодный, цепкий.
И губы Марго – дрожащие, когда она поёт в верхах так, что зал перестаёт дышать.
– Проклятье… – выдохнул он. – Если её уберут… публика взбунтуется. Но если останется – я потеряю театр.
Он опустил голову на ладони.
– Господи… Зачем я только полез в эти постели и в эти деньги?
В дверь снова тихо постучали.
– Саша? – послышался голос Галиной Ивановны. – Ты там?
Он быстро выпрямился, смахнув со стола бумажки.
– Входи, – сказал он хрипло.
Его лицо уже снова было маской спокойного режиссёра.
Глаза 3
Маргарита.
Репетиционный зал был душным. Запах пыли, старых кулис и пота висел в воздухе.
Марго стояла у зеркала в белом репетиционном трико. Лицо усталое, глаза – чуть красные после бессонной ночи.
– Маргарита Павловна? – раздался позади голос ассистента.
– Да? – отозвалась она, поправляя волосы.
– Ковалевский вызывает вас к себе. Срочно.
Марго почувствовала, как у неё похолодели пальцы.
– Сейчас?
– Да.
Зал казался бесконечно длинным, пока она шла к кабинету режиссёра.
Ковалевский сидел за столом. Лицо у него было серое. Рядом стояла Галина Ивановна, завлит театра, с опущенными глазами.
– Заходи, Маргарита, – сказал Ковалевский натужным голосом. – Присядь.
Она села на стул.
– Что-то случилось?
Он долго молчал. Потом выдохнул:
– С завтрашнего дня партию Лизаветы Петровны будет исполнять Полина Струкова.
Марго села ровно, как струна.
– Что?
– Это решение худсовета. Полина… лучше справляется.
– Это бред! – резко сказала она. – Я учила эту партию два года. Я единственная, кто может взять верхние ноты во втором акте!
Галина Ивановна робко вмешалась:
– Марго, пойми, публика любит тебя, но… есть обстоятельства.
– Какие? – голос Марго дрожал. – Что вы там опять шепчете за спиной?
Ковалевский стукнул ладонью по столу.
– Хватит! Ты хороша. Но у нас дисциплина.