Рина Серина – Тени Ленинграда (страница 4)
– В театр – нельзя пока. Ты маленький ещё.
Лёша нахмурился.
– Но ты сказал, она красивая. И добрая. Я хочу её увидеть.
Михаил чуть отстранился. Лёша повис на его руке, будто боясь отпустить.
Михаил поднял свободной рукой маленький деревянный танк, который стоял рядом.
– Вот, держи. Подарок.
– Пап, я не хочу танк. Я хочу, чтоб ты дома был.
На секунду в глазах Михаила что-то дрогнуло. Но он быстро убрал это выражение.
– Лёшенька… Мужчины терпят.
– Почему? – прошептал мальчик.
Михаил не ответил.
Он провёл рукой по волосам сына, осторожно. Будто боялся сломать.
Валентина Сергеевна стояла в дверях, вытирая слёзы.
– Мишенька… – начала она.
– Не надо, Валентина Сергеевна, – сказал он тихо. – Я знаю, что ты скажешь.
И посмотрел на Лёшу так, будто видел в нём всё, что когда-то потерял.
Но в следующую секунду встал, выпрямился. Голос стал прежним – сухим.
– Ложись спать, Лёша.
Лёша опустил глаза и поплёлся к кровати.
Михаил смотрел ему вслед.
– Мужчины терпят… – повторил он себе.
И снова остался один посреди квартиры, где пахло капустой и корицей.
И было тише, чем в каменном подвале.
Маргарита.
Люстра в зрительном зале горела полным светом. Сцена заливалась яркими прожекторами, от которых глаза резало даже сквозь грим.
– Готова? – спросила костюмерша, поправляя на Марго ворот платья.
– Готова, – ответила она.
Хотя внутри ничего готово не было.
Музыка взвилась из оркестровой ямы.
Марго вышла на середину сцены. Платье было кремовое, струилось по фигуре, будто шёлковая вода. Под софитами ткань мерцала, как пена на Неве.
Она запела.
Голос был чистый, сильный, но в нём чуть дрожало что-то личное, что раньше она никогда не позволяла себе на сцене.
В первом ряду кто-то кашлянул.
Марго скользнула взглядом по залу – зрители сидели в полумраке. Лица сливались в сплошную массу. Но вдруг ей показалось, что в восьмом ряду светловолосый мужчина слегка подался вперёд.
Она сбилась на полтакта.
– Маргарита Павловна! – прошипела суфлёрша из-за кулисы.
Марго собрала себя в комок.
Ни он, ни его мир… Никак тебя не касаются.
Она снова подхватила партию, заливая зал звуком, в котором было всё – боль, гордость, и что-то, что хотелось скрыть даже от самой себя.
За кулисами слушали, затаив дыхание.
Музыка стихла. Аплодисменты разорвали тишину, как выстрел.
Марго стояла на сцене, дышала быстро, будто после бега.
Склонилась в лёгком реверансе.
И снова скользнула взглядом в зал – но теперь того силуэта там не было.
А может, она всё выдумала.
Когда занавес опустился, она осталась на месте.
Гримёр сбоку сказал:
– Публика твоя сегодня. Поёшь, как будто сердце режешь.
– Так и есть, – выдохнула Марго.
Она почувствовала, как по спине скользнул холодок.
Всё в жизни можно отрепетировать. Кроме одного.
Кроме того, что теперь живёт в ней – и зовёт по ту сторону рампы.
Служебный коридор тянулся длинной полосой, пахнущей пылью, лаком для волос и дешёвыми духами.
Марго шла быстро. Грим уже смыт, волосы собраны в низкий пучок, пальто накинуто поверх концертного платья.
Она хотела просто уйти. Без слов, без лиц, без взглядов.
Но, когда вышла из двери служебного входа, он уже ждал её.
Михаил стоял под фонарём, окружённый легкой снежной пылью. В руках – охапка алых роз, почти с неё ростом.
Она остановилась.
– Вам не надоедает? – тихо сказала она, не приближаясь.
– Надоедает всё, кроме тебя, – ответил он. Голос был спокойный, хриплый, как будто после сигарет.
Он шагнул ближе.
– Я видел твоё выступление. Ты была… – он запнулся, – настоящая.
Она подняла брови.
– Настоящая? Или пока не моя – значит настоящая?
Михаил протянул ей цветы.