Рина Серина – Тени Ленинграда (страница 12)

Полина осталась стоять посреди кабинета, с лицом мертвенно-белым.

А Ковалевский медленно опустил голову на ладони, понимая, что театр больше не принадлежит ему одному.

Хлопнула тяжёлая дверь служебного входа.

Полина выскочила на улицу, высокие каблуки гулко застучали по мокрому асфальту. Пальто распахнуто, дыхание сбито, глаза налиты слезами.

Она прошла несколько шагов и прижалась спиной к стене театра. Горло сдавило рыданием.

– Сука… сука… сука… – шептала она, стуча кулаком по холодному камню.

Улица шумела машинами и голосами прохожих. Никто не обращал внимания на женщину в нарядном пальто и с размазанной тушью.

Полина вытерла слёзы, судорожно дыша. В груди всё кипело.

– Эта… Маргарита… выскочка… Кто она такая? – её голос дрожал от ненависти. – Подумаешь, великая артистка…

Она вспомнила глаза Михаила – холодные, синие, в которых светился ледяной приговор.

– Думаешь, всё решил? – прошипела она в воздух. – Никто меня вот так просто не вычеркнет. Никто.

Она вытащила из сумочки белоснежный носовой платок, измазанный в косметике. Задумалась.

– Раз он за неё горой… – пробормотала Полина. – Значит, если ударить в него…

Она опустила глаза. В голове уже складывались пути мести.

Полина глубоко вдохнула, как будто снова примеряя на лицо маску уверенной дивы.

Она взглянула на театр, губы дрогнули.

– Вы ещё пожалеете, что меня уволили.

Развернувшись, она резко пошла к троллейбусной остановке, стуча каблуками так, словно каждым шагом вбивала гвозди в чью-то судьбу.

Дверь тихо захлопнулась.

Михаил вошёл в дом, снял пальто и бросил на крючок. В прихожей пахло яблоками и корицей – Валентина Сергеевна, как всегда, пекла пирог.

Из кухни донёсся её голос:

– Опять шлёпаешь, как медведь.

– Не медведь, а Медведьев – отозвался он, снимая ботинки.

– Ну-ну. Только медведь хотя бы рычит по делу.

Он зашёл на кухню. Валентина стояла у стола, в фартуке, присыпанном мукой, и стряхивала тесто с рук. Её седеющие волосы были убраны в тугой пучок. Глаза – цепкие, умные.

– Валя, налей чай.

– Не приказывай мне в моём доме. – Она бросила на него взгляд из-под бровей. – И не думай, что я не знаю, где ты сегодня «разбирался».

Михаил чуть поморщился.

– Занимаюсь бизнесом.

– Не будь дураком, Миша. Я тебя с подгузников знаю. «Бизнесом» он занимается. – Она хмыкнула. – Пол-Ленинграда уже шепчется, что ты кого-то оттуда, из театра, выкинул.

Михаил откинулся на спинку стула.

– Они лезли к тем, к кому не надо.

– Девка-то хороша, да? Эта твоя Маргарита? – Валентина хитро прищурилась.

– Ничего она мне не «моя».

– Ага. Цветы с тебя ростом дарят все подряд. Конечно. – Она фыркнула. – Только гляди, Миша, чтоб не повторилось то же, что с твоей матерью.

Михаил нахмурился, его взгляд потемнел.

– Не трогай это.

– Я трону, если надо. – Валентина ткнула в него деревянной ложкой. – Я знаю, как ты живёшь. Думаешь, Лёша не видит? Как ты приходишь домой со стеклянными глазами? Как твои руки дрожат, когда ты его обнимаешь?

Михаил отвёл взгляд.

– Он мальчишка.

– Он твой сын. И если ты хочешь, чтоб он вырос мужиком, а не пустым куском льда, перестань бояться любить.

В этот момент в комнату влетел Лёшенька, сияющий, с рисунком в руке.

– Папа! Смотри! Я нарисовал нас! – Он вцепился Михаилу в шею.

Михаил неловко обнял его одной рукой.

Валентина смотрела на них и тихо сказала:

– Видишь? Ты для него целый мир. Не прячься от него, Миша. И от себя тоже.

Михаил посмотрел на рисунок. Там были два человечка – один с суровыми глазами и галстуком, другой – маленький, с плюшевым кроликом. Между ними – белое пустое место.

– А это кто здесь должен быть, Лёша? – спросил он.

Лёшенька пожал плечами:

– Может, потом появится.

Валентина усмехнулась:

– Слушай ребёнка. Он всегда знает больше, чем взрослые.

Марго быстро шла по коридору театра, прижимая к груди стопку нот и сценариев. Воздух пах пылью, гримом и костюмами.

У комнаты реквизита её догнала Анна, молодая хористка с вечно горящими глазами.

– Марго! Ты слышала? – прошептала она, заглядывая в глаза.

– Что случилось? – Марго остановилась.

– Полину Струкову уволили!

Марго нахмурилась.

– Уволили? Почему?

– Ну… говорят, она опять сцепилась с Ковалевским. Кричала на весь театр, что её недооценивают, что у неё народная заслуга… А он ей сказал – всё, до свидания!

Марго медленно выдохнула.

– Полина всегда считала себя звездой. Но… увольнять её… – она покачала головой. – Всё-таки жалко.

– Зато, – подмигнула Анна, – тебе вернули роль! Ковалевский сказал, что твой голос – единственный, кто справится с партией. Сегодня вечером репетиция с оркестром!

Марго застыла. Сердце кольнуло надеждой – и страхом.

– Вернули? Так быстро?..