Рина Серина – Белая ведьма прокаженного короля (страница 3)
А женщина в тюрбане всё ещё смотрела на неё с тревогой и почтением, ожидая ответа, которого Софья пока не знала — на каком языке и кем именно — должна дать.
— Где… где я? — голос прозвучал хрипло, будто не принадлежал ей. — Что случилось? Я… я ничего не понимаю и ничего не помню…
Слова дались с трудом. Они будто вязли в воздухе, а собственный голос казался чужим — мягче, моложе, чем должен был быть. Софья — нет, Сафия — заворожённо смотрела на женщину перед собой, пытаясь зацепиться хоть за что-то знакомое.
Женщина в тюрбане тут же всплеснула руками.
— Хвала Всевышнему, ты говоришь, — с облегчением выдохнула она и осторожно коснулась её плеча. — Я так боялась… Ты была в жару, Сафия. Вторые сутки. Бредила, молилась, не открывала глаз.
Софья попыталась сосредоточиться, но слова накатывали, как волны.
— Мы в Тиверии, дитя моё, — продолжала женщина мягко, почти шёпотом. — У самого моря. Ты ослабла в дороге, вот и остановились здесь. Я просила Всевышнего не забирать тебя… и, видно, была услышана. Наконец-то ты очнулась.
Тиверия.
Слово ударило сильнее, чем всё остальное.
История. Галилея. Ближний Восток.
— Ты меня не узнаёшь? — в голосе женщины мелькнула тревога. — Я же Мариям. Твоя дайя, твоя нянюшка. Я с тобой с тех пор, как ты на свет появилась.
Софья сглотнула. Разум лихорадочно выстраивал цепочки, отбрасывая невозможное — и всё равно приходя к одному и тому же выводу.
— Мы… куда мы едем? — тихо спросила она.
Мариям улыбнулась — устало, но с гордостью.
— Из Дамаска в Иерусалим, — ответила она. — По королевскому тракту. В честь мирного договора между султаном Салах ад-Дином и королём Балдуином Четвёртым Иерусалимским.
Имя прозвучало спокойно. Буднично.
Реально.
— Ты — лучшая лекарка, Сафия, — продолжала Мариям, не замечая, как побледнела девушка. — Потому тебя и выбрали. В дар, с почётом. С тобой везут ткани, восточные пряности, редкие мази, масла… Всё — как знак мира и доброй воли.
Софья опустила взгляд на свои руки. Молодые. Чужие.
Лекарка.
Дар.
В голове вспыхнули обрывки знаний, лекции, страницы учебников, ночные чтения — и имя, которое она слышала накануне перед сном.
Балдуин IV.
Прокажённый король.
По коже прошёл холод.
Она медленно выдохнула, понимая, что это не случайность. Не сон. И не игра воображения.
История шла своим чередом.
И теперь она была внутри неё.
Софья молчала.
Мариям говорила что-то ещё — о дороге, о том, как жар спал к рассвету, как караван ждёт её пробуждения, — но слова проходили мимо, не задерживаясь. Сознание медленно, мучительно принимало реальность, в которую её выбросило без предупреждения.
Дар.
Это слово резануло сильнее всего.
Она — врач.
Она — не вещь.
И всё же здесь, в этом мире, её существование уже имело цену, назначение и маршрут.
— Сафия? — Мариям снова коснулась её руки. — Ты смотришь так, будто видишь мир впервые.
«Потому что так и есть», — подумала Софья, но вслух сказала другое:
— Я… мне нужно немного времени.
И это была правда. Единственная, которую она могла себе позволить.
Она опустила ноги на пол. Камень был тёплым, нагретым солнцем. Не иллюзия. Не сон. Настоящее тепло, настоящая боль в висках, настоящая слабость в теле. Слишком много настоящего для галлюцинации.
Софья провела ладонью по груди — под тонкой тканью ровно билось сердце. Молодое. Сильное. Чужое — и уже понемногу её.
Двадцать лет, — холодно подсказал разум.
Тело здоровое. А ты — с сорока пятью годами опыта.
Она медленно поднялась, подошла к открытому окну. В отражении окна увидела себя, нет, не Софью Александровну, а Сафию, она ожидала увидеть такую же восточную девушку, как та же Марьям, но на неё смотрела девушка другой внешности. Голубые глаза, волосы темно-золотого цвета, и почти фарфоровая кожа. А за окном простирался город — низкие дома, пыльные улицы, пальмы, люди в одеждах, которые она знала только по книгам и реконструкциям. Вдалеке блеснула гладь воды — море, спокойное и безразличное к её внутреннему перевороту.
— Караван готовится к выходу, — сказала Мариям. — Мы двинемся, как только ты сможешь держаться в седле. Или в повозке, если пожелаешь.
Софья кивнула. Автоматически. Внутри уже включался другой режим — профессиональный. Паника отступала, уступая место анализу.
Если я здесь,
если это действительно XII век,
если я — лекарка…
Она медленно сжала пальцы.
— Мариям, — тихо сказала она, — скажи мне… король Иерусалима. Он… насколько он болен?
Мариям вздохнула. В её взгляде мелькнуло нечто тяжёлое, почти скорбное.
— Говорят, болезнь медленно пожирает его, — ответила она. — Говорят, он молод, но тело его уже предаёт. Говорят, он мужественен, но обречён.
Говорят, — отметила Софья.
А она знала другое.
Она знала, что это за болезнь.
Знала, как она развивается.
И — самое страшное и одновременно невозможное —
знала, что в её мире его считали безнадёжным лишь потому, что тогда ещё не умели того, что умела она.
Софья закрыла глаза.
История дала ей шанс.
И задала цену.
Когда она снова их открыла, в её взгляде уже не было растерянности.
— Хорошо, — сказала она спокойно. — Тогда нам нельзя терять время.
И караван, идущий по королевскому тракту навстречу судьбе, даже не подозревал, что вместе с тканями и пряностями в Иерусалим везут возможность изменить ход истории.