Рина Серина – Белая ведьма прокаженного короля (страница 2)
Ещё один день подошёл к концу.
В квартире было тихо.
Софья Александровна закрыла за собой дверь, щёлкнул замок — привычный, почти успокаивающий звук. Она не включала свет сразу, прошла вглубь квартиры на ощупь, сняла пальто, повесила его на крючок у входа. Воздух был тёплым, знакомым, пропитанным запахом её дома — чаем, книгами и чем-то едва уловимо лекарственным, что навсегда въелось в кожу врачей.
Свет зажёгся только на кухне. Небольшая, аккуратная, без лишних деталей. Здесь всё было устроено под одного человека — без компромиссов, без чужих привычек. Чашка. Чайник. Подоконник с цветком, который она всё никак не решалась выбросить, хотя тот давно жил скорее из упрямства, чем из любви к жизни.
Она переоделась в домашнее — свободную футболку, мягкие брюки. Волосы распустила, проведя пальцами по вискам, будто стирая с себя остатки рабочего дня. В зеркале мелькнуло отражение: усталое, но спокойное лицо женщины, которая давно научилась быть наедине с собой и не бояться этого.
Софья Александровна поставила чайник и присела за стол, машинально доставая телефон. Уведомлений не было — и это не расстроило. Скорее наоборот. Она отложила его в сторону и позволила себе просто сидеть, слушая, как закипает вода.
Мысли, как это всегда бывало вечером, начали возвращаться к дню. К пациентам. К разговорам.
И — вопреки её воле — к имени.
Балдуин.
Она тихо усмехнулась, покачав головой. Глупость. Совпадение. Усталость. Врачебный мозг любит цепляться за странные детали, когда день был длинным. И всё же… в этом было что-то настораживающе символичное.
Она сделала глоток чая, глядя в окно. Город жил своей жизнью: свет в чужих окнах, редкие машины, далёкие голоса. А здесь — её маленькое, устойчивое пространство, где всё подчинялось только ей.
Свободная женщина.
С опытом, который не всегда хочется помнить.
И с ощущением, что сегодняшний день почему-то не закончился окончательно.
Она ещё не знала, что это был лишь начало.
Вопреки рациональному уму, который настойчиво твердил, что всё произошедшее днём — не более чем цепочка случайностей, Софья Александровна всё же включила телефон. Почти машинально. Почти без намерения вслушиваться.
На экране загорелось видео — монотонная лекция с нейтральным голосом, без эмоций и пауз. История Иерусалимского королевства. Политика. Крестовые походы. И имя, знакомое каждому, кто хоть раз открывал учебник.
Прокажённый король.
Балдуин IV.
Голос диктора был ровным, убаюкивающим, словно специально созданным для того, чтобы не держать внимание, а мягко отпускать его. Софья Александровна легла, подложив под голову подушку, и закрыла глаза. Экран погас, но звук продолжал заполнять комнату.
Она не анализировала услышанное. Не спорила с фактами. Не искала параллелей. Сознание медленно отступало, уступая место усталости, накопленной за годы — не только за этот день.
«Ранняя манифестация болезни…», — доносилось откуда-то издалека.
«Юный возраст…»,
«Невозможность полноценного лечения в ту эпоху…»
Мысли расплывались. Лекция превращалась в фон, в ритм, в нечто почти гипнотическое. Рациональность ещё пыталась удержаться — напоминала, что она врач, что история не имеет отношения к настоящему, что имя — всего лишь имя.
Но сон оказался сильнее.
Последнее, что мелькнуло в её сознании, — образ юноши с внимательным, слишком серьёзным взглядом и странным спокойствием, будто он знал больше, чем должен был.
А потом голос растворился.
И ночь мягко сомкнулась над ней.
Глава 2
Софья очнулась от прикосновения.
Чьи-то пальцы осторожно, но настойчиво трепали её за плечо, а рядом звучал незнакомый, мягкий женский голос — настойчивый и взволнованный.
— Сафия… Сафия, просыпайся. Солнце уже вошло, дитя.
Слова доходили не сразу, будто сквозь толщу воды. Полусонное сознание зацепилось за имя — за то, как его произнесли. Непривычно. Искажённо. Не её.
Сафия?
Она нахмурилась, пытаясь отмахнуться от назойливого сна. Мысли путались. Внутри поднялось раздражённое недоумение: кто её будит? Зачем? Она живёт одна. Всегда жила одна.
И в следующую секунду это осознание ударило, как холодной водой.
Софья резко открыла глаза.
Над ней склонилось женское лицо — смуглое, с глубокими тёмными глазами, обрамлённое складками светлого восточного тюрбана. Женщина смотрела с явной тревогой и одновременно с почтением, словно боялась разбудить — и всё же не могла не сделать этого.
Софья дёрнулась и приподнялась на локтях.
Первое, что она увидела, — не свой потолок.
Вместо привычной белизны — тёплое дерево, резные балки, тонкие ткани, спускавшиеся вдоль стен. Комната была залита солнечным светом. Окна — высокие, распахнутые настежь — впускали внутрь тёплый, влажный летний ветер, пахнущий пылью, травами и чем-то пряным, незнакомым.
Занавеси медленно колыхались.
Где-то вдали слышались голоса, звон металла, крик птиц.
Это был не Петербург.
Не осень.
Не её квартира.
Сердце ударило слишком быстро.
Софья резко села, чувствуя под пальцами грубоватую ткань простыней. Они были тяжёлыми, плотными, не похожими ни на один материал из её мира. Она опустила взгляд — и замерла.
Руки.
Чужие.
Светлая кожа, тонкие запястья, изящные пальцы без привычных возрастных следов, без вен, без мелких морщин. Она медленно провела ладонью по лицу — и почувствовала не своё. Гладкое. Молодое.
— Сафия… — женщина облегчённо выдохнула. — Ты напугала меня. Я думала, жар снова вернулся.
Софья смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Внутри всё сжималось — не от страха даже, а от пугающей, невозможной ясности.
Это был не сон.
Слишком много деталей.
Слишком много ощущений.
Слишком реально.
Солнечный свет, скользящий по полу.
Запахи.
Тепло воздуха.
Чужое имя, которое здесь, очевидно, было её.
Где-то глубоко внутри поднялся холодный, профессионально-чёткий вывод, от которого перехватило дыхание:
Я не дома.
И я — не в своём теле.