Рина Райт – Это по любви (страница 39)
Слово “любовница” даётся тяжело, как будто я проглатываю наждачную бумагу. Во рту тут же становится сухо. Словно мы возвращаемся туда, с чего всё началось.
— Это временное решение, Ника, — его голос делает попытку стать жёстче, рациональней, деловым. — Пойми. Иначе не получилось. Оля… помогла мне спасти бизнес.
Вот оно что.
Чётко и честно.
Бизнес.
— Когда я его погубила, да? — режу. — Почему не договариваешь фразу до конца?
Тишина — ровно на пару секунд. Я слышу, как он медленно выдыхает через нос, будто считает до трёх, чтобы не сорваться.
— Я не виню тебя, Ника, — тихо произносит он.
По тону понимаю: он действительно так считает. Но мне уже всё равно, верит он себе или нет — я не могу это принять.
— Как благородно, Янковский, — выдыхаю с горькой усмешкой. — Не винит он…
Перед глазами всплывают все наши ночи — когда он засыпал, уткнувшись носом мне в шею, утренние завтраки, его ленивое “иди сюда” и тот разговор на “Амелии”, где нам вдруг стало по-настоящему спокойно вдвоём.
И, конечно, секс. Много секса. Разного — нежного, яростного, спонтанного, когда мы не успеваем дойти до спальни. Вся эта физическая близость, от которой у меня подкашивались ноги и в какой-то момент казалось, что между нами уже нет никаких границ — ни телесных, ни эмоциональных.
И поверх всего этого — рилс с кольцом и чужой аккуратной улыбкой в камеру. Как будто поверх наших ночей кто-то наложил чужую глянцевую картинку и одним движением стер меня из кадра.
— Когда тебе взять билеты в Москву? — спрашивает он вдруг, буднично, как будто мы обсуждаем логистику командировки, а не моё место в его жизни.
— А зачем? — горько усмехаюсь, упираясь пятками в край дивана, будто это может удержать меня от крика. — Гулять на твоей свадьбе я не планирую. Как и согревать твою постель, пока ты будешь с другой, тоже не горю желанием.
— Ника, — в голосе появляется раздражённая нота, вплетённая в усталость. — Я куплю билет, ты приедешь — и мы всё решим. Обещаю.
Обещания…
Как будто можно решить факт штампа в паспорте так же, как согласовать поставку труб или подписать допсоглашение.
Я смотрю на беззвучно шевелящиеся губы актёров в «Клоне» и вдруг очень ясно понимаю: именно так я и выгляжу со стороны — как героиня дешёвого сериала, которая всё ещё верит, что её любовь сильнее чужих контрактов.
— Иди к чёрту, Никита, — говорю тихо, но предельно чётко, расставляя каждую букву, как точку. — Ты и так уже всё решил.
И, прежде чем он успевает что-то ответить — сбрасываю звонок. Экран ещё секунду горит его именем, потом темнеет, отражая только моё собственное лицо — бледное, с прикушенной губой.
Он перезванивает. Я сбрасываю.
В пальцах неприятно покалывает, но я довожу этот импульс до конца: открываю профиль контакта, нахожу строчку “Заблокировать” и жму.
Лишь бы не пожалеть.
Лишь бы не потянуться к этому чёртову “разблокировать”, когда станет особенно пусто.
А то, что станет, я даже не сомневаюсь.
Глава 47
Набираю Нику с разных номеров, пока она не уходит в глухую оборону.
Сначала с личного — короткие гудки, сброс. Потом с рабочего. Потом с городского из приёмной. Каждый номер улетает в бан так быстро, будто она дежурит над телефоном и вычёркивает меня из жизни по мере поступления.
Ситуация дерьмовая. Во всех смыслах.
Пробиваю ещё два номера — через IP-телефонию и старую симку, которой почти не пользуюсь. Хватает ненадолго. Пара попыток, и эти каналы она тоже режет. Закрывается последовательно, методично, как человек, который не в аффекте хлопнул дверью.
Для неё это выход.
Для меня — стена.
Номера её матери у меня нет. И, если честно, лезть туда без её согласия не хочу. Катя тоже делает вид, что меня не существует: сообщения остаются непрочитанными, звонки сбрасываются через два гудка. Я, привыкший получать ответы максимум через час, впервые сталкиваюсь с тем, что меня принципиально игнорируют.
Ника прячется, как загнанный зверёк, а я сижу в Москве и играю в “контролирую ситуацию”. На деле же контроль у нас обоих на нуле.
От этой мысли внутри поднимается знакомая тяжёлая волна злости — на себя, на Глеба, на весь этот цирк с бизнесом и помолвкой. Но под злостью есть другое, более тихое и неприятное ощущение: страх. Страх, что в какой-то момент она решит, что без меня ей… легче. И тогда все мои умения решать вопросы окажутся никому не нужными.
Я очень хорошо понимаю: бегать от этого бесконечно не получится ни у неё, ни у меня.
Единственное, что остаётся, — ехать лично. Адрес прописки Покровской у меня есть. Но при этом сам вырваться не могу.
Сейчас для меня Москва — не просто точка на карте, а облезлый, но жизненно важный якорь. Власовы, отец, контракты, “спасённый” бизнес… Красивое слово для того, что я жонглирую чужими ожиданиями и своими решениями, как горящими факелами. Малейший неверный шаг — и всё летит в тартарары: и сделки, и репутация, и семейные договорённости, в которые меня уже вписали без права вето.
А я сплю в Никиной квартире.
Да, не в своей — в этой, которую снимал для неё. В которой её нет уже несколько недель.
Постель давно утратила её запах. Остались только мой одеколон и нейтральный аромат стирального порошка. Но именно здесь я вообще могу уснуть. В своей квартире я, по ощущениям, просто хожу кругами, как зверь в клетке: стены давят, мебель раздражает, порядок бесит. Здесь хотя бы есть иллюзия, что она только вышла и вот-вот вернётся, чтобы обнять меня после целого дня разлуки. Мозг цепляется за эту картинку, как за единственный успокоительный кадр.
Её вещи всё ещё здесь.
Половина гардеробной — её футболки, сарафаны, джинсы. Несколько вешалок с платьями, которые я помню на ней по вечерам. На полке в ванной — её шампунь, резинки для волос, крем с дурацким запахом сладкой ванили, который мне почему-то нравится именно потому, что это её запах.
И за всем этим она даже Катерину не присылает. Никого.
Просто исчезает. Отрезает целый кусок своей жизни и меня из него — заодно.
Первая неделя — ад из работы и попыток дозвониться. Я на автопилоте езжу между офисом, встречами и Никиной квартирой, где валюсь на кровать в два часа ночи, уставившись в её потолок. Вторая — тихая, вязкая злость на самого себя и на обстоятельства: на Глеба, на Олю с её рилсами, на отца, на все эти “надо”, из-за которых я оказался в этой идиотской помолвке. На третьей начинаю понимать простую вещь: если я сам к ней не приеду и не посмотрю ей в глаза, ничего уже не исправлю.
По телефону это не решается.
Сообщениями — тем более.
Сорваться из столицы получается только спустя три недели, когда календарь уже дотягивается до последнего месяца лета. Официальная легенда — еду на объект, лично посмотреть. Реальная цель — один конкретный адрес в Смоленске.
До этого грёбаного города решаю ехать за рулём. Сам.
Мне нужно время одному — без Оли, без отца, без чатов.
Пять часов дороги, чтобы разложить всё по полкам в голове и честно ответить себе на один вопрос: готов ли я вытащить Нику обратно в свою жизнь до конца, а не наполовину, как сейчас.
Пока нажимаю на газ и смотрю в ленту трассы, внутри зудит только одно — я уже и так знаю ответ.
Асфальт стелется под колёса ровной лентой, за окном — чужие города, заправки, поля, придорожные кафе. Поймал себя на том, что еду практически в тишине: радио отключил, плейлист не включил. Только гул мотора, шорох шин по трассе и редкие звонки по блютузу — от отца, от отдела. Мои ответы — короткие, чёткие, стандартные, как по заученному скрипту.
А сам считаю километры до Смоленска и гоняю в голове один и тот же вопрос: что, чёрт возьми, я скажу ей в своё оправдание.
Перебираю варианты — по одному. Про так пришлось, про бизнес, про иначе не получилось, про всё это временно. И чем дольше кручусь вокруг этих формулировок, тем жалобнее они звучат. Даже в моей собственной голове это убого: как будто взрослый мужик оправдывается перед девчонкой словами уровня “это всё не то, что ты думаешь”.
Я прекрасно понимаю, что для неё важен не набор правильных аргументов, а факт: есть кольцо на чужом пальце и есть тишина с моей стороны вместо нормального разговора. И то, что я называю “вынужденным решением”, с её стороны выглядит как предательство.
И от того, что я это понимаю, легче не становится.
К вечеру въезжаю в город. Смоленск встречает меня серыми панельными коробками, аккуратными частными домами на окраине и южным, липким воздухом, который сразу прилипает к коже под рубашкой.
В навигаторе — её адрес. Я уже знаю этот дом почти на память по фотографиям и выписке из Росреестра, но всё равно проверяю маршрут, словно это может дать хоть какую-то иллюзию контроля.
Паркуюсь во дворе, глушу мотор и какое-то время просто сижу в машине, держась за руль так, будто он помогает не потерять опору. Салон остывает медленнее, чем мне хотелось бы, воздух густой, вязкий, липнет к коже под рубашкой.
Тянусь к бардачку за запасной мобилой — на случай, если вдруг она всё-таки ответит с незнакомого номера.
Выбираюсь из машины, хлопаю дверью тише, чем обычно. Двор привычно типовой: три подъезда, несколько приор, нагло припаркованных прямо на половине пешеходной дорожки, детская площадка с перекошенной горкой и облезшими качелями, свежевыкрашенная зелёная лавка под окном.