Рина Райт – Это по любви (страница 41)
— У нас с тобой был союз, — подчёркивает. — И, по-моему, очень неплохой. Мы вместе вели проекты, вместе светились на мероприятиях. Мы умеем выглядеть парой, не ломая себя. То, что между нами произошло, — да, глупость. Но твой статус и мой — это ресурсы. Сейчас ими можно воспользоваться.
Каждое её слово звучит, как пункт стратегии из презентации: логично, по полочкам, с итогом выгода для всех. В этом она сильна: всё превращать в схему, где эмоции — только мешающий фактор.
Перед глазами вместо схемы встаёт Ника. И осознание того, что она в эту схему не вписывается.
— История с видео, — продолжает Оля, чуть сжав губы, — уже вылезла в те круги, куда не должна была. Единственный рабочий выход — полное опровержение твоей связи с этой девушкой.
— Её зовут Ника, — цежу сквозь зубы. Ладонь сама сжимается в кулак на столе так, что костяшки белеют.
Мамины тонкие пальцы тут же накрывают мою руку — осторожно, как будто боится спугнуть.
Я выдыхаю, расслабляю пальцы и машинально сжимаю её ладонь в ответ. Этот жест не успокаивает — только подчёркивает, как сильно нас всех втягивают в одну воронку.
— Ника — прекрасная девушка, — спокойно произносит мать, глядя на отца, — но сейчас правда нужно сместить фокус. Оля права.
Качаю головой и осторожно высвобождаю руку. Ощущение — как будто меня тихо и вежливо сдают в аренду.
— Если мы сейчас объявим о свадьбе, — снова вступает Оля, и голос у неё уже чуть мягче, почти сочувствующий, — все увидят, что это была утка. А тебя есть настоящая невеста. Что у нас — серьёзные отношения.
Я усмехаюсь уголком губ, но в этом нет ни капли улыбки:
— Вообще-то я уже в отношениях, — говорю ровно, не отводя взгляда. — И не с тобой.
Отец сжимает губы в тонкую линию, взгляд становится холоднее. Мама делает вид, что поправляет салфетки на столе, слишком долго выравнивая и без того ровный угол — классика её поведения, когда эмоций больше, чем ей комфортно показывать.
— Я знаю, — спокойно отвечает Ольга. Ни дрожи, ни обиды — будто мы обсуждаем чужую сделку. — Это временное решение, Ник.
Она вздыхает, но голос остаётся всё таким же устойчивым, деловым:
— То, что происходит с этой… Никой, — всё-таки произносит имя, — это ад для неё. Её жизнь, её тело выставили напоказ. Ей сейчас не до светских раутов. Она сама не понимает, чего хочет, кроме того, чтобы её оставили в покое.
— Осторожнее, — выдыхаю я хрипло.
Внутри всё сжимается, словно кто-то изнутри сжал сердце кулаком. Любая тень снисходительности в её голосе в адрес Ники звучит, как пощёчина.
— Я не про неё, — Оля делает жест в сторону, будто отодвигает тему. На деле лишь имитирует шаг назад. — Я про тебя. Ты сейчас разрываешься между ней и компанией. И в этой истории проигрывают все.
Отец подаётся вперёд, локти упираются в подлокотники кресла:
— Никита, скажу прямо. Я не против того, чтобы ты кого-то любил. Хоть десять раз, хоть каждый год по новой. Это твоё личное дело. Но ты несёшь ответственность не только за свои чувства. За людей, за компанию, за наше имя. — Он смотрит жёстко, без привычных отступлений: — Все мы делали выбор, который нам не нравился. Компромиссы, сын. От них никуда.
Слово компромиссы звучит, как приговор. Как будто меня уже отправили отбывать срок, а приём — просто формальность.
— И сколько продлится ваше временно? — спрашиваю, чувствуя, как раздражение схлопывается в ледяную усталость.
— Подпишем два-три ключевых договора, — отвечает отец, будто зачитывает выдержку из плана. — Успокоим тех, кого надо. Дальше будем смотреть. Никто тебя не заставляет жить в этом браке до пенсии. Но сейчас этот шаг просто необходим.
Оля говорит тише, но твёрдо, каждое слово выверено:
— Я не жду от тебя большой любви, Ник. Я не идиотка. Но в этой истории я на твоей стороне. — Делает короткую паузу и добавляет: — Это брак, который даёт обоим ресурс. Остальное — ты решишь сам, когда всё утрясётся.
Мама смотрит на меня так, что внутри всё сдвигается на сантиметр вбок: в её взгляде одновременно и сожаление, и надежда, и “пожалуйста, не поссорься с отцом”. От этого хочется выйти на балкон и закурить, хотя я не курю. Просто, чтобы занять руки и не дать себе взорваться.
— Решил? — спрашивает отец. Тон спокойный, будто интересуется, какой соус я выберу к мясу. Но взгляд — стальной, давящий. В нём нет вопроса. Там — ожидание нужного ответа.
Я перевожу взгляд с него на Олю, на её выпрямленную спину, ровный подбородок, взрослую уверенность. Потом — на маму, которая опускает глаза в тарелку, лишь бы не встречаться со мной взглядом.
— Я подумаю, — говорю наконец, тяжело сглотнув, потому что горло будто перетянули ремнём.
Фраза звучит нейтрально. Почти дипломатично. Но мы все за столом прекрасно понимаем: сейчас я медленно проглатываю уже принятое решение.
И от этого на душе так мерзко, что меня почти физически тошнит. Виски в бокале отца, салаты, горячее у мамы — всё разом превращается в бутафорию на фоне одного вопроса:
Глава 49
С момента, как я припарковался у дома Ники, прошло уже больше двух часов. Машины во дворе меняются местами, как фигуры на шахматной доске: кто-то выезжает, кто-то паркуется, кто-то сдаёт задом по пять минут, пытаясь втиснуться между соседскими машинами.
За это время я, кажется, запоминаю каждую деталь в радиусе видимости: облупленную лавку у подъезда, перекошенную горку на детской площадке, пацана в красной кепке, который дважды чуть не попал своим мячом по переднему бамперу моей машины. Но за что бы я ни цеплялся взглядом, мысли всё равно крутятся только вокруг Покровской.
Так было в универе. Так происходит и сейчас.
Я должен был предупредить её до того, как она узнала это не от меня.
Я должен был приехать раньше. Сразу, как услышал в трубке её "иди к чёрту". Но у меня, как обычно, нашёлся список причин, которые я могу перечислить даже во сне: отец, партнёры, сделки, Власовы, эта вынужденная помолвка, которая должна была снять фокус и успокоить рынок.
Я всё сделал правильно — если смотреть глазами людей, которые привыкли мерить жизнь рисками. Только вот Ника — не риск. Она живой человек. Мой.
И самое мерзкое — я сам довёл её до того, что она перестала быть моей по факту, а осталась только в голове. По привычке. По праву, которое я себе придумал.
Телефон лежит на пассажирском сиденье экраном вниз — как мина. Я не трогаю его, потому что знаю: если открою, увижу то, от чего внутри снова начнёт чесаться злость. Оля, отец, письма, напоминания. Мир, в котором я обязан быть собранным. И рядом с этим — Ника, которая просто хотела, чтобы я не врал. И выбрал просто её.
Я уже ловил себя на том, что прокручиваю разные сценарии встречи. Как будто можно заранее отрепетировать разговор с человеком, который не желает тебя ни видеть, ни слышать.
Я уже собираюсь выйти из машины, чтобы размять ноги, когда во двор плавно въезжает чёрный Лексус. Тачка останавливается у того самого подъезда, в котором, как я знаю, Покровская живёт с матерью.
Почему-то я не выхожу. Остаюсь в салоне, будто приклеился к сиденью, и просто смотрю.
Из водительского выходит светловолосый парень с аккуратной стрижкой. Лет двадцать пять. Высокий, подтянутый, в серых брюках и футболке того же оттенка — слишком собранный для обычного таксиста и слишком уверенный для случайного попутчика.
Ещё до того, как открывается пассажирская дверь, я подаюсь вперёд, почти упираясь грудью в руль, и впиваюсь взглядом туда, где он протягивает руку — галантно, отработанным жестом.
Первое, что я вижу, — тонкая кисть и нога в босоножке. И мне даже не нужно видеть лицо: я уже знаю, что это она.
Моя Ника.
Она выходит в струящемся летнем платье ярко-жёлтого оттенка, с распущенными волосами. Делает то самое знакомое движение, от которого у меня всегда что-то щёлкает внутри: заправляет выбившуюся прядь за ухо. На плече — маленькая сумка, в другой руке — телефон, который она прячет в той самой сумке. Ника улыбается, когда парень что-то ей говорит. Улыбка лёгкая, живая. Та, которую я слишком хорошо помню — и слишком давно не видел.
И вместе с этой улыбкой приходит другое ощущение — как нож под рёбра: она улыбается не мне.
На секунду я пытаюсь убедить себя, что это водитель. Бизнес-такси. Просто знакомый. Кто угодно — лишь бы не то, что начинает складываться в голове.
Она же не могла так поступить или могла?
Блондин тем временем открывает заднюю дверь, достаёт оттуда букет — большой, собранный со вкусом, явно не у бабушки с вокзала (ничего не имею против) — и протягивает ей.
И в этот момент версия про таксиста умирает сама собой.
Ника принимает цветы, прижимает к груди, говорит что-то — по губам вижу "спасибо". Парень отвечает, улыбается, и она смеётся — коротко, искренне, запрокинув голову. Смеётся так, как смеялась когда-то. Только теперь — не со мной.
Пальцы сжимаются на руле до побелевших костяшек. Я выдыхаю с шумом, пытаясь взять эмоции под контроль, но получается плохо: в груди поднимается плотная, горячая злость, перемешанная с ревностью и чем-то ещё — мерзким, потому что это чувство вины.
Кто этот, блядь, такой?
И самое неприятное — что я даже не имею морального права так думать. Я сам поставил себя в позицию человека, которому нельзя ревновать. Потому что официально я состою в других отношениях. В тех, где я «официально» помолвлен с другой.