Рина Райт – Это по любви (страница 37)

«ГОЛАЯ ПОДРУЖКА СЫНА ГЕН.ДИРЕКТОРА — ЯНКОВСКОГО. СМОТРЕТЬ ВСЕМ!»

Меня выворачивает наизнанку. В прямом смысле этого слова. Я едва успеваю добежать до раковины, как утренний кофе рывком выходит обратно. Желудок судорожно сжимается, к глазам подступают слёзы — то ли от рвотного спазма, то ли от охватившего меня ужаса. Несколько секунд я просто стою, вцепившись в края мойки, дышу ртом, пытаясь унять дрожь в коленях.

В письме меня даже не назвали по имени — просто подружка. Приложение к чьей-то фамилии. Без лица, без истории, без права голоса. Чужая вещь, которую можно показать, переслать, обсудить за спиной.

Прополоскав рот холодной водой, возвращаюсь за стол и снова беру в руки телефон. Экран всё так же рябит от входящих, но я закрываю чат, даже не дочитав остальные сообщения. Я не обязана переваривать реакцию всего мира прямо сейчас. По крайней мере — сегодня.

Переходу в другой диалог — с Катей. Там тоже россыпь:

“Ника, я только что увидела рассылку. Это Глеб?”

“Если хочешь, я приеду в Смоленск, хоть завтра”

“Пожалуйста, не читай комменты”

“Позвони мне, как сможешь”

Я прикусываю уже израненную губу. Катя, как и в прошлый раз, просто видит проблему и предлагает подставить плечо.

Пишу короткое:

“Позже наберу”

Отправляю и откладываю телефон.

В кухню возвращается мама — глаза сияют, на лице лёгкий румянец от утреннего разговора. Она, наверное, снова куда-нибудь пойдёт с Петром — в парк, на рынок за ягодами, просто гулять. Смотрит на меня внимательнее обычного:

— Ника, что-то случилось? — спрашивает участливо. — Ты какая-то бледная. И вчера ты была какая-то… напряжённая.

Я встречаю её взгляд и в какую-то секунду понимаю: дальше молчать бессмысленно. Прятаться за уставшей улыбкой — это отсрочка на пару часов, не больше. А этот пожар уже полыхает по всем фронтам — и в Москве, и в почте Ника, и в головах одногруппников.

Я делаю вдох. Чувствую, как воздух царапает горло.

— Мам, — говорю тихо, — мне нужно тебе кое-что рассказать.

Слова выходят коротко и глухо, но за ними вдруг поднимается странное облегчение, будто я наконец отпускаю что-то, что давно давило на грудь.

Моя мама никогда не была судьёй. Каким-то образом она всегда умела оставаться именно мамой — понимающей, принимающей, поддерживающей почти все мои решения, даже когда сама с ними внутренне не соглашалась. Она могла переживать, волноваться, возражать, но не приговаривать.

Я ещё не знаю, с какого конца начать и как именно всё ей объяснить. Про Глеба, про кредиты, про Никиту, про это чёртово видео, которое теперь живёт в чужих телефонах и чьих-то грязных чатах.

Но одно знаю точно: хватит прятаться. Пора перестать жить с выключенным режимом — не у телефона, а у самой себя. Пришло время позволить себе быть честной с самым родным человеком, которая меньше всех заслужила лжи по умолчанию и недосказанности.

Лучше она узнает это от меня, живьём, глядя в глаза, чем из пересланной ссылки или чьего-то добросердечного комментария. Эта мысль вдруг становится такой ясной и твёрдой, что все сомнения отступают.

Делаю глубокий вдох и начинаю не с самого начала, а с того момента, когда наши дороги с Глебом разошлись. С того дня, после которого моя жизнь покатилась под откос: кредиты, его побег, Бали, тишина в трубке. Никита…

Я чувствую, как у меня дрожит голос, но всё равно продолжаю — шаг за шагом вытаскиваю наружу то, о чём раньше стыдливо молчала.

Глава 45

В Сочи на три ночи.

Под этим девизом мы с мамой выезжаем — небольшой побег от всего, что наваливается на меня за последнюю неделю.

После моего признания маме мне становится… не то чтобы хорошо, но легче дышать. Как будто кто-то наконец убирает с груди тяжёлую плиту. Мама очень опечалена не самим фактом — ни Глебом, ни долгами, ни Никитой, ни даже видео, — а тем, что я всё это время молчу. Что ни разу к ней не прихожу и не прошу помощи. Что справляюсь одна, пока она даже не догадывается, насколько мне плохо.

— Ника, да я бы сама кредит взяла, — повторяет она, глядя на меня со смесью боли и упрямства. — Мы бы вместе всё вытянули.

Глупая моя, родная. Ну разве я могла позволить ей влезть в долги из-за меня? Она и так полжизни тащит нас двоих на одной зарплате.

Я только качаю головой, утыкаюсь ей в плечо и шепчу:

— Мама, нет. Ты тут ни при чём. Это мои ошибки.

Её ладонь машинально гладит меня по волосам, как в детстве, когда я приходила из школы в слезах из-за контрольной. Тогда проблемы казались огромными, но решаемыми. Сейчас — наоборот: тихо, страшно и будто без выхода. И всё равно от этого прикосновения внутри становится чуть теплее.

На следующий день после разговора я иду в отдел полиции и подаю заявление.

Заявление я пишу аккуратно, почти по учебнику. Буквы выводятся ровные, как будто это не про меня. Подробно указываю всё, что мне известно: кто и какие сведения обо мне собирает и распространяет, откуда мне стало об этом известно. Приложу скрины переписки, тему той самой рассылки, запись разговора с Глебом — всё, что может подтвердить мои слова. Прошу провести проверку и привлечь виновное лицо к уголовной ответственности по ст. 137 УК РФ — за нарушение неприкосновенности частной жизни.

Пальцы дрожат, когда я открываю галерею, но я заставляю себя не отводить взгляд: это теперь больше не просто моя личная грязь, это — доказательства. Картинки, от которых мне хочется провалиться сквозь землю, вдруг становятся тем, чем я защищаюсь.

Как юрист я прекрасно понимаю, что квалификация — дело следствия, и там может всплыть ещё целый букет статей. Но сейчас мне важно хотя бы сделать первый шаг: зафиксировать. Я не собираюсь вечно прятаться и просто ждать, когда всё рассосётся само.

Когда выхожу на улицу, солнце бьёт в глаза так ярко, что я на секунду зажмуриваюсь. Воздух кажется странно густым, как после грозы. В голове крутится только одна мысль: я всё сделала правильно.

Это не отменяет стыда, страха и желания спрятаться, но рядом с ними появляется ещё что-то — очень тихое и хрупкое ощущение, что я хотя бы попыталась защитить себя.

В тот же вечер мама звонит Петру Вячеславовичу. Я слышу только её половину разговора — голос мягкий, но в нём есть новая твёрдость:

— Петя, я хочу ненадолго уехать с Никой к морю… Да, понимаю, конец лета, школа, подготовка… — она усмехается. — Между Днепром и Чёрным морем выбор очевиден.

Из динамика доносится низкий мужской смех, и по тому, как у мамы меняется выражение лица, я понимаю: он не возражает.

Спустя три дня мы уже в Сочи.

Сначала мне казалось, что эта поездка — почти сказка. Утренний Сочи встречал нас теплом и запахом кофе, смешанным с морской солью. Мы завтракали на набережной: я брала простую яичницу и капучино, мама — блины с творогом и вареньем, и обязательно какой-нибудь местный чай с травами. Что может быть лучше завтрака под шум и запах моря?

Днём мы гуляли по Дендрарию, поднимались на канатке, любовались пальмами и эвкалиптами, которых не встретишь ни в Москве, ни тем более в Смоленске. Я ловила морской ветер лицом, слушала, как мама делится какими-то школьными байками, и думала: если вырезать из моей жизни последнюю неделю, это был бы идеальный отпуск.

Снаружи всё было почти идеально.

Внутри — нет.

Я каждый день ждала, что Никита наконец что-то скажет про видео. Хоть слово. Хоть намёк. Но он молчал.

Писал коротко, сухо — не так, как раньше, но и не совсем чужо:

“Как вы доехали? Как отель?”

“Как мама?”

“Пришли своё фото”.

Пару раз созванивались — минут на десять. Он говорил, что завал по работе, что устал, но очень скучает. Смеялся, когда мама на заднем плане кричала в трубку:

— Передавай привет Никите!

Но про видео — ни слова.

А я не могла признаться, что знаю. Что видела тему письма со словами «подружка сына гендиректора». Что догадывалась: его отец почти наверняка тоже это получил. Что где-то в кабинетах, коридорах и курилках всё-таки обсуждают то самое грязное видео — от которого у меня до сих пор сводит желудок.

Раз за разом я мысленно начинала фразу: “Ник, нам нужно поговорить…” — и каждый раз глотала её обратно. Стыд стоял в горле, как комок пластилина: липкий, тяжёлый, непережёвываемый.

Я должна была рассказать раньше.

О том, что Глеб меня шантажировал.

Что требовал деньги.

Что прислал мне то самое видео со словами, что «Янковский оценит».

О том, как я послала его к чёрту — и решила, что этим всё закончилось.

Но я промолчала.

Сначала из страха.