Рина Райт – 10 причин полюбить тебя (страница 7)

Половина аудитории честно записывает, кто-то грызёт батончик под партой, две девочки шепчутся о фильме, сосед справа вяло крутит ручку. Я записала первые три абзаца, и понимаю, что из школы помню это всё почти слово в слово. Ослабляю хватку, поворачиваю тетрадь, прикрываю экран и, осторожно, открываю чат.

Мики: Мой преподаватель по истории лучше снотворного. Что делать?

Прикусываю губу в ожидании — не уверена, что Ян ответит: вдруг он тоже на парах и, в отличие от меня, не зависает в телефоне. Но, к моему счастью, сообщение прочитано — и на экране всплывает: «Ян печатает…»

Ян: Выпишу антисон: сейчас — пара комплиментов, вечером — мой голос.

Уголки губ сами тянутся вверх, кончики пальцев чуть покалывает.

Мики: Мне нравится твой антисон.

Ян: Я не мастер комплиментов, но факт: ты умеешь отвлекать даже на расстоянии. В самом приятном смысле.

Сердце сбивается с ритма — лишний удар, как от маленького электрического импульса.

Мики: Тогда прекращаю отвлекать… До вечера?

Ян: Считаю минуты.

Я прячу телефон, ловлю строгое движение преподавателя — лучше притвориться, что всё записываю. Пишу дату ещё раз, вывожу жирную линию.

На секунду отвожу взгляд к окну. Там к стеклу мягко прижимается кленовый лист, задерживается, будто дышит вместе со мной, а потом плавно соскальзывает вниз. Я улыбаюсь себе — будто день подмигивает и делает мне маленький подарок.

Глава 8

Дом пахнет клеем и свежей бумагой. По коридору разложены рулоны, в ведре размешивается клей — белый, с комочками, как манная каша. Папа в старой футболке наносит его кисточкой по светлой полосе. Максимилиан строит из себя прораба. Переодевшись в старую домашнюю футболку и леггинсы и собрав волосы в тугую гульку на макушке, я появляюсь на пороге комнаты брата и поднимаю руки: мол, я здесь.

— Держи, Эл, — папа протягивает мне чистый валик. — Сначала праймим стену, потом клей. Наша задача — без пузырей.

— Поняла, без пузырей, — киваю, и приступаю к работе.

Первый лист идёт почти идеально: мы втроём синхронно прикладываем, папа выгоняет воздух к краям, я прокатываю валиком, Макс с умным видом подрезает низ. На втором мы чудесно косячим: рисунок не совпадает, щель в полсантиметра смотрится как пропасть между вселенными.

— Не трогаем! — папа поднимает руку, как на перекрёстке. — Оставим до сухого, потом подшаманим.

— Подшаманим, — хором повторяем с Максом. Я еле сдерживаю смешок.

Третий лист снова ровный. Четвёртый пузырится, как весёлая минеральная вода. Мы с Максом подпираем стену, словно она собирается упасть, папа долго, осторожно выводит валиком воздух, говорит:

— Спокойно, без паники, это просто воздух, а не конец света.

И правда — плывёт, выходит, ложится.

— Сколько нам ещё? — спрашиваю, смахивая клей с ладони в тряпку.

— Два островка, — папа кивает на угол. — И перерыв.

Эти «два островка» я прокатываю почти сама, чувствуя какая-то странную уверенность, как будто всё, что держалось на скотче в моей голове, сейчас аккуратно клеится по линиям. Когда папа объявляет технический перерыв, я вздыхаю и, пока мужчины идут пить чай с шарлоткой, я тихо отступаю.

— Я к себе, — говорю я, хватая рюкзак из коридора.

— Десять минут, — напоминает отец из кухни.

— Ага! — отвечаю и почти бегу в свою комнату.

Запираю дверь, прислоняюсь к ней спиной и улыбаюсь. На моем стуле уже не худи мелкого, а его коробка переехала в гостиную. На подоконнике снова любимая кружка и цветы на своих местах.

Беру телефон со стола, он будто тёплый, и давно уже ждет своего часа.

Пишу Яну.

Мики: Перерыв десять минут. Я по уши в клее. Вытащишь меня в нормальную реальность?

Он отвечает быстро — и это по-прежнему удивляет и радует одновременно.

Ян: На связи. Хочешь наберу?

На долю секунды замираю — внутри лёгкий толчок, будто сердце споткнулось о ступеньку. Быстро принимаю решение: хочу слышать его сейчас, живым, без пауз между буквами.

Мики: Давай.

Вставляю наушник в ухо. Его голос мягко скользит под ключицу — низкий, ровный, с тем самым узнаваемым смешком, который я уже слышу даже в простом «привет».

— Ну что, инспектор, рапорт с места событий, — говорит он. — Сколько пострадавших рулонов и кто первый под подозрением?

— Папа — главный, брат — представитель оппозиции, — смеюсь, ощущая, как в животе теплеет. — Я — отдел борьбы с пузырями.

— То есть ты самый опасный агент, — хмыкает. — Боюсь задавать лишние вопросы, чтобы не сорвать операцию.

— Можешь, — устраиваюсь у окна, упираюсь плечом о стену. Парковая аллея внизу тонет в раннем сумраке, фонари ещё не зажглись, на стекле запотевший круг от моего дыхания. — У меня десять минут, пока клей «впитывает жизнь».

— Тогда короткий инструктаж, — в голосе у него лёгкое тепло. — Как прошёл день? Выжила среди пар?

— Выжила и даже понравилась себе, — честно. — Право, уголовное, психология. История пыталась меня усыпить, но ты мне помог. За что я тебе безмерно благодарна.

— Обращайся, — отвечает беспечно. — Нашла людей, с кем ок? Или пока наблюдаешь?

— Есть парочка клёвых, — улыбаюсь в стекло, ловлю своё отражение с розовыми от тепла щеками. — Мне кажется, у нас всё взаимно.

— Мне начинать ревновать? — вкрадчивая интонация, полушутя, полусерьёзно.

— Не стоит, — отвечаю сразу, даже слишком быстро.

Пауза обнимает нас обоих. Я чувствую, как пальцы на телефоне становятся горячее.

— Придётся поверить на слово, — мягко сдаётся он.

Я прикусываю губу, чтобы не сказать больше, чем планировала.

Далее, мы болтаем о мелочах — про преподавателей, про смешные случайности на парах, про вечный студенческий кофе. Я ловлю себя на том, что с ним вообще не приходится искать тему. Он слушает так, будто я читаю что-то важное — не лекцию, а настройку дня.

— Слушай, можно один… личный? — Ян вдруг замолкает, и я слышу его вдох. — Из какого ты города?

Вопрос простой, но он падает куда-то в глубину и долго тонет. Я молчу пару секунд. Потом честно:

— Ян, а если мы — на разных концах? Если окей в чате, окей в звонках, а карта — такая… большая. Что мы тогда? Я не хочу разочароваться. И не хочу, чтобы ты разочаровался. Если окажется, что это просто… не в наших руках.

Слова выходят мягко, но резонируют больнее, чем ожидала. И тишина в трубке — не пустая, а аккуратная. Он не перебивает, не шутит поверх — ждёт.

— Смотри, — говорит он тихо. — Давай в игру. Если мы с тобой насчитаем десять причин — настоящих, не выдуманных, — то… договоримся на личную встречу. Даже если это будет другая сторона света и тысяча километров дороги. Справедливо?

Я сижу у окна и слушаю, как это предложение плавно становится чем-то большим, чем просто «игра». Внутри сначала тепло, потом вдруг прохладно, как от порыва ветра.

— А если… не дойдём до десяти? — спрашиваю осторожно. — Если на восьмой будет страшно?

— Тогда остановимся, — спокойно говорит он. — И это значит, что мы честные. Но… у меня стойкое ощущение, что тебе хватит и пяти. Мне — уже да.

Я смеюсь. Наконец-то легко.

— Ты сам себе всё усложняешь, — говорю. — Но уговариваешь убедительно.

— Так что? — он улыбается в голос, и я почти вижу этот внимательный взгляд. — Играем?

— Играем, — киваю, хотя он не видит. — Только договор: никакой спешки и давления. Десять — так десять. Настоящих, не ради галочки.

— Договорились, — без паузы. — Мой внутренний детектив уже открыл дело. Дело №10.

— Ты неисправим, — не удерживаюсь от улыбки.