Рина Косма – Шрамы на стекле (страница 2)

– Пробки. – Я соврала, снимая пальто. Официант ловко поймал его в воздухе. Я села, чувствуя, как неудобное платье – чёрное, слишком узкое – впивается в бока. Оно было ошибкой. Как и всё это.

– «Пробки» – стандартное московское алиби для любого опоздания, колебания и трусости. – Он отхлебнул виски. Его взгляд скользнул по моим плечам, обнажённым тонкими бретелями. – Вы красиво выглядите. Хотя и готовы сбежать в любую секунду.

Я взяла меню, будто щит.

– Давайте всё-таки обсудим те липы, Денис…

– Ден, – поправил он. – Меня так называют друзья.

– Мы не друзья.

– Пока нет, но обсуждать деревья на пустой желудок – дурной тон. Вы ели?

Ужин превратился в странную дуэль. Орлов задавал вопросы – не о работе, а обо мне. О том, где выросла (Подмосковье, город-спутник с вечным запахом хлорки от бассейна и тоской по большому городу), о родителях (отец – инженер, мать – библиотекарь, оба живут в той же хрущёвке, оба смотрят на меня как на инопланетянина, добившегося невероятного). Он слушал, не перебивая, впитывая информацию, а его пальцы всё так же медленно вращали бокал. Я пыталась задавать встречные вопросы – о нём, о его прошлом. Он отвечал уклончиво, общими фразами: юрист по образованию, работал в крупных корпорациях, потом перешёл на госслужбу и ничего личного.

– А почему вы так боитесь потерять контроль, Надежда? – спросил он внезапно, когда подали десерт – какой-то воздушный шоколадный мусс, от которого у меня свело скулы сладостью.

– Почему вы так решили, я не боюсь.

– Врёте! Вы сидите, как будто к спинке стула привязали пружину. Каждое моё движение вы отслеживаете периферийным зрением. Вы боитесь, что я коснусь вашей руки или что не коснусь?

Я отложила ложку. Звук о фарфор прозвучал слишком громко.

– Вы позволяете себе слишком много.

– Я позволяю себе ровно столько, сколько чувствую, что могу себе позволить. А сейчас я чувствую, что могу многое.

Орлов откинулся на спинку стула, и свет свечи выхватил из полумрака его глаза. В них горел холодный, почти безумный огонь. Я вдруг поняла: его уверенность – не бравада. Это что-то врождённое, как цвет кожи или группа крови. Он уверен в своей власти и проверяет её границы на мне.

– Зачем вы это делаете? – спросила я тихо. – У вас, наверное, нет отбоя от женщин. Моложе, красивее, более… доступных.

– «Доступных», – повторил он, и в его голосе прозвучало отвращение. – Мне не нужна доступность, мне нужен вызов. Мне нужен тот, кто не сломается сразу. Кто будет сопротивляться, иначе скучно.

Откровенность шокировала и была невероятно притягательной.

– Это патология, – выдохнула я.

– Возможно, но это я и вас это заводит. Даже не пытайтесь этого отрицать. Я вижу, как учащённо бьётся пульс у вас на шее.

Он негнущимся указательным пальцем медленно провёл по воздуху, повторяя линию моей шеи от мочки уха до ключицы. Расстояние между нами – полметра, но я почувствовала прикосновение как ожог. Кожа вспыхнула, по спине побежали мурашки.

– Я не играю в такие игры, – сказала я, но голос дрогнул.

– Все играют. Просто правила разные. Мои правила просты: честность. Я никогда не солгу вам о том, чего хочу и потребую взамен того же от вас.

Он расплатился, не глядя на счёт. Когда мы вышли на улицу, ноябрьский ветер ударил в лицо ледяными иглами. Я вздрогнула, натягивая пальто. Орлов стоял рядом, закуривал. Зажигалка щёлкнула один, два раза, прежде чем дала огонь. Вспыхнувшее пламя осветило его лицо – усталое, резкое, прекрасное в своей несовершенной человечности.

– Я вызову вам такси, – сказал он, выдыхая струйку дыма.

– Я сама…

– Надежда. – Он перебил меня, и в его голосе впервые прозвучало раздражение. – Хватит, на сегодня достаточно. Вы пришли, продержались весь ужин, вы молодец. Давайте не будем портить эффект дешёвым демаршем.

Я замолчала. Орлов поймал такси, открыл передо мной дверцу. Когда я собиралась залезть внутрь машины, его рука легла мне на плечо. Я через ткань пальто почувствовала какая она тёплая, тяжёлая.

– Я позвоню, – сказал он просто и добавил, уже почти шёпотом, так что только я могла расслышать сквозь шум улицы: – А теперь сбегайте, пока можете.

Такси тронулось по тёмной улице. Я не обернулась. Сидела, сжимая в ледяных пальцах сумочку, и всё моё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, но не от страха, а от какого-то дикого, неприличного возбуждения.

Он позвонил через три дня. Ровно в шесть вечера, когда я заканчивала рабочий день.

– Вы свободны сегодня вечером?

– Нет.

– Освободитесь. В восемь часов я буду ждать вас у вашего дома.

И повесил трубку. Я сидела, уставившись в потухший экран компьютера. Вокруг коллеги собирали вещи, смеялись, договаривались о пятничных посиделках. Обычная жизнь, плоская и безопасная, как акварельный рисунок за стеклом. А за этим стеклом бушевало что-то цветное, громкое, опасное.

Я пришла домой, скинула деловой костюм, приняла душ. Горячая вода не согрела. Мне пришлось надела джинсы, свитер – как будто простая одежда могла вернуть меня в состояние нормальности. В восемь часов он написал: «Я внизу. Синий Range Rover».

Я не ответила. Села на кровать, обхватив колени руками. Моё сердце стучало где-то в висках. Боже, мне тридцать два года у меня карьера, ипотека, репутация. Я не девчонка, чтобы бросаться в омут с головой из-за пары горящих глаз и бархатного голоса.

Телефон завибрировал снова.

«Я поднимусь. Назовите этаж».

Я вскочила как ужаленная. Нет. Только не это. Соседи, сплетни… Я быстро написала: «Выхожу».

Орлов ждал, прислонившись к капоту внедорожника. В тёмной куртке, руки в карманах. Увидев меня, кивнул на пассажирскую дверь.

– Садитесь.

Машина тронулась, мягко скользя в потоке. В салоне пахло кожей, его одеколоном и ещё чем-то – озоном, холодом. Он не спрашивал, куда ехать. Просто вёл машину по ночной Москве, где витрины мелькали расплывчатыми полосами света.

– Почему вы так поступили? – спросила я наконец, глядя в боковое стекло. – Вы с угрозой сказали, что подниметесь.

– Потому что вы бы не вышли, а я не хотел ждать ещё три дня.

– У вас нет права…

– Права – это юридическая фикция. Есть желания и есть сила воли, чтобы их реализовать.

Он свернул на Набережную, остановил машину в тёмном месте, откуда открывался вид на чёрную воду и парящие вдали огни «Москва-Сити», глядя на высотки казалось, что это хрустальные зубы какого-то гигантского чудовища. Орлов выключил двигатель и внезапно навалилась тишина, густая, давящая.

– Я не сплю с начальством, – сказала я в эту тишину, чётко, как будто зачитывала пункт трудового договора.

– Надо же какое совпадение и я не сплю с подчинёнными…

– Тогда что вам от меня нужно?

– Всё.

Он повернулся ко мне. В свете дальних фонарей его лицо было наполовину в тени.

– Я хочу знать всё, какое лицо у вас, когда вы просыпаетесь. Хочу слышать, как вы ругаетесь, когда злитесь. Хочу видеть, как вы отстраняетесь, когда вам больно. Я хочу разобрать вашу защиту по винтику, до самого основания и тогда посмотреть на то, что останется. Если останется то, что я чувствую, – мы будем вместе. Если нет… значит, я ошибся.

Его слова падали, как камни в тишину салона. От его слов не могла дышать.

– Это… ненормально? Вы говорите, как маньяк.

– Возможно, но я честный маньяк. В отличие от тех, кто носит маски добропорядочности, а внутри гниёт. Я – то, что я есть и я вижу тебя, Надя. Тот самый стержень, который не сломается. Ту самую боль, которую ты прячешь так глубоко, что сама уже почти её не чувствуешь. Дай мне до неё добраться.

Он так нежно произнёс: «Надя», как будто уже отбросил все формальности. Как будто уже всё решил и самое ужасное: в его словах не было лжи. Он действительно видел меня сквозь все мои слои: броню, цинизм – видел ту девочку, которая до сих пор боится темноты в коридоре старой хрущёвки.

Я не помню, кто сделал первый шаг. Кажется, это была я, потому что моё тело двинулось к нему само, предав меня. Потому что губы сами нашли его губы в полумраке.

Поцелуй не был нежным. Это было столкновение. Голод, годами сдерживаемый, вырвался наружу. Его руки впились в мои волосы, притягивая меня ближе, ещё ближе, пока рёбра не начали болеть от давления. Его губы жёсткие, требовательные, его язык – захватнический. Я отвечала той же монетой – кусала, царапала, пыталась отвоевать хоть какую-то территорию в этой битве, где уже не было победителей и проигравших, а было только пламя, пожирающее нас обоих.

Он оторвался, дыхание прерывистое, горячее у моей щеки.

– Вот видишь, – прошептал он хрипло. – Никакого контроля и это прекрасно.

Я откинулась на подголовник, закрыла глаза. Губы горят, тело звенит, как натянутая струна. Я проиграла. И впервые за много лет почувствовала не панику, а облегчение.

– Куда мы едем? – спросила я, не открывая глаз.

– Ко мне, если ты скажешь «нет» – я отвезу тебя домой и больше никогда не позову. Выбор за тобой.