Рина Косма – Шрамы на стекле (страница 4)

Так началось наше странное сосуществование. Днём – холодная официальность, редкие встречи по работе, где он был начальником, а я – подчинённой. Вечерами – его звонки, его машина у метро, его квартира. Его руки, которые срывали с меня одежду и достоинство, его вопросы, которые добирались до самых потаённых уголков моей души. Он вытягивал из меня истории – о первом парне, о предательстве лучшей подруги, о страхе не оправдать ожиданий родителей. Денис слушал, курил, смотрел на меня, а потом говорил что-то вроде: «И поэтому ты теперь никому не доверяешь» или «Ты до сих пор пытаешься доказать отцу, что чего-то стоишь». Он всегда попадал в цель.

Однажды вечером, уже ближе к Новому году, мы лежали на ковре перед камином в его гостиной – камин был электрическим, но он любил смотреть на искусственное пламя. Я спросила, наконец набравшись смелости:

– А у тебя что? Почему ты… такой?

– Какой такой? – он не повернул головы, продолжая смотреть на оранжевые языки «огня».

– Почему ты всегда такой ревнивый, всё контролируешь? Я же вижу, как ты смотришь на официанток, когда они ко мне обращаются. Как смотрел на бармена вчера, ты чуть не прожёг его взглядом.

Он помолчал.

– Пять лет назад у меня была невеста Катя.

Я замерла, мне кажется даже дышать перестала. Денис начал рассказывать о себе и это был первый кусочек его прошлого.

– Мы встречались со школы. Все считали нас идеальной парой. Я строил карьеру, чтобы дать ей всё. Она… была очень красивой и любила внимание.

Он взял со стола сигарету, прикурил. Рука не дрожала, но я заметила, как дрогнул уголок его глаза.

– Я застал их в нашей постели с моим тогдашним лучшим другом. Не просто застал. Они пили мой виски и так смеялись, что даже не сразу меня заметили.

Голос его был ровным, бесстрастным, как будто он рассказывал о чужой жизни.

– И что ты сделал? – прошептала я.

– Я вышел на балкон и выкурил сигарету. Потом вернулся, взял ключи от машины и уехал. Больше я её не видел. С другом мы встретились через неделю. Он пытался что-то объяснить, извиниться. Я его сильно избил так, что он месяц в больнице пролежал. Потом был суд, условный срок, скандал. Я потерял тогда почти всё: работу, репутацию, веру в людей.

Он повернулся ко мне, в глазах не было боли, которую я ожидала увидеть. Лишь пустота и эта пустота оказалась куда мучительнее любых страданий.

– Так что да, я ревнивый и контролирующий. Потому что знаю, на что способны люди, которым ты доверяешь. Если ты станешь моей, Надя, я буду следить за каждым твоим шагом, за каждым взглядом, брошенным в твою сторону. Потому что иначе не могу, иначе это не имеет смысла.

Я смотрела на него, и меня охватил ледяной ужас. Не от его слов, а от того, что в этом ужасе была доля… понимания. Я сама так боялась предательства, что предпочитала никого не подпускать близко. А он взял и вывернул этот страх наизнанку, превратил его в оружие.

– Я не она, – сказала я тихо.

– Я знаю. Поэтому ты здесь. – Он потянулся ко мне, положил ладонь мне на щёку. – Но если ты предашь меня… я убью тебя или себя, может обоих. Я не шучу, Надя.

Я знала, что он не шутит. И знала, что должна была встать и уйти прямо сейчас навсегда. Но его рука на моей щеке была такой тёплой, а в его глазах, кроме безумия, была ещё и какая-то бездонная, отчаянная тоска. Тоска того парня, который вышел на балкон, чтобы не совершить непоправимого. И я осталась.

Новый год мы встретили вдвоём в его квартире. С шампанским, которое мы почти не пили, и салютом за окном, который мы наблюдали, стоя обнявшись. В полночь он поцеловал меня, и в этом поцелуе было что-то новое – не просто страсть, а обещание такое хрупкое, как первый лёд.

– Я хочу познакомить тебя с матерью, – сказал он мне как-то в начале января, когда мы ехали с горнолыжного курорта – он заставил меня научиться кататься, и я, к своему удивлению, обнаружила в себе азарт и бесстрашие.

Я подавила ком в горле.

– Серьёзно?

– Она живёт в Подмосковье, в своём доме. Она… особенная. Но я хочу, чтобы вы встретились.

Встреча состоялась в следующую субботу. Небольшой коттедж в сосновом лесу, пахло хвоей и печным дымом. Мать Дениса, Галина Петровна, оказалась высокой, сухой женщиной с идеально гладкой седой причёской и пронзительными серыми глазами – точной копией глаз сына. Она встретила меня на пороге, осмотрела с ног до головы, и её взгляд был похож на сканирование.

– Наконец-то, – сказала она, и в её голосе не было ни тепла, ни радушия. – Денис говорил о тебе, заходите.

Дом внутри был аскетичным, почти монастырским. Чистота, порядок, никаких излишеств. За чаем в гостиной Галина Петровна задавала вопросы острые, точные, как хирургические скальпели. О работе, о родителях, о планах на будущее. Я отвечала, чувствуя, как под этим взглядом я снова превращаюсь в ту девочку из хрущёвки, которая боится сказать лишнее.

– Денис говорит, вы умная, – заметила Галина Петровна, отставляя чашку. – Это хорошо. Ему нужна умная женщина, а не кукла, как та прошлая.

Денис, сидевший рядом, напрягся.

– Мама, хватит.

– Что «хватит»? Я говорю правду. Та была красивой дурочкой и кончилось всё, как кончилось. – Она повернулась ко мне. – Мой сын – сложный человек. У него демоны внутри. Сможешь с ними справиться – будешь счастлива. Не сможешь – он тебя сломает, как и всех до тебя.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

– Мама, прекрати! – голос Дениса стал опасным, низким.

Галина Петровна лишь пожала плечами.

– Я просто предупреждаю. Любовь – это не только цветы и поцелуи, это война. Особенно с такими, как мы.

Позже, когда мы уже ехали обратно в Москву, Денис молчал, сжимая руль так, что костяшки пальцев побелели.

– Прости, – выдохнул он наконец. – Она всегда такая прямая и грубая. После истории с Катей она… она считает, что все женщины в конечном счёте предадут.

– А ты?

Он не ответил. Просто включил музыку – что-то тяжёлое, гитарное, – заглушив вопрос.

Моё знакомство с родителями прошло в более спокойной, но не менее напряжённой обстановке. Мама, Людмила Семёновна, пыталась накормить Дениса всем, что было в холодильнике, и всё время спрашивала о его карьерных перспективах. Отец, Виктор Андреевич, молча копался в тарелке, изредка бросая на Дениса тяжёлые, оценивающие взгляды. Когда мы уходили, мама, проводив нас в прихожую, прошептала мне:

– Он… очень сильный. Будь осторожна, дочка. Сильные люди часто ломают других, сами того не желая.

Я лишь кивнула, потому что уже знала это, я уже чувствовала первые трещины.

Весна пришла внезапно, с грязными лужами и резким солнцем. Наши отношения стали привычкой, почти бытом. Он оставил в моей квартире зубную щётку, пару футболок. Иногда я оставалась у него на несколько дней подряд. Мы ходили в кино, на выставки, в рестораны. Ссорились из-за мелочей – из-за того, что я задерживалась с подругами (мой круг сузился до одной-двух, остальные не выдержали его жёсткого «фейс-контроля»), из-за того, что он не предупредил, что задержится на совещании. Каждая ссора заканчивалась бурным примирением в постели, после которого он становился особенно нежным и внимательным, а я – особенно уязвимой.

Однажды в апреле, на корпоративной вечеринке по случаю успешного завершения какого-то проекта, случилось первое серьёзное столкновение. Я разговаривала с коллегой из IT-отдела, Артёмом – парнем лет тридцати, весёлым, общительным, без намёка на флирт. Мы обсуждали новый софт для управления проектами, смеялись над глупостями начальства. Денис стоял в другом конце зала, окружённый группой чиновников, но я чувствовала его взгляд на себе, как физическое давление.

Когда Артём, смеясь, коснулся моей руки, чтобы подчеркнуть какую-то шутку, я инстинктивно отпрянула, но было уже поздно. Через минуту Денис был рядом. Он положил руку мне на талию – жест владения, который не оставлял сомнений.

– Извините, мы должны идти, – сказал он Артёму, и в его голосе была сталь. – Надежду ждут.

Он практически вывел меня из зала в соседний пустой переговорный зал, закрыл дверь.

– Что это было? – его голос был тихим, и от этого ещё страшнее.

– Мы просто разговаривали! Он коллега!

– Он трогал тебя.

– Он коснулся руки, Денис! Не «трогал»!

– Для меня это одно и то же. – Он подошёл ближе, и я почувствовала исходящий от него жар. – Ты знаешь мои правила: никаких прикосновений, никаких флиртов.

– Это не было флиртом! Ты с ума сошёл!

– Возможно, но это моё условие. Ты принимаешь меня – принимаешь и это или уходи прямо сейчас.

Мы стояли, глядя друг на друга. Его глаза были дикими, в них бушевала буря. А в моей груди бушевал свой ураган – из страха, гнева и той чёрной, липкой привязанности, которая уже не отпускала.

– Я не буду больше общаться с ним, – сказала я тихо, опустив голову. Это была горькая, позорная капитуляция.

– Умница, – он притянул меня к себе, поцеловал в макушку. – Моя умная девочка.

В ту ночь он был особенно страстным и особенно нежным, как будто награждая меня за покорность. А я лежала потом без сна, глядя в потолок, и думала о том, что граница только что сдвинулась и я позволила этому случиться.

Часть лета мы провели в Москве, часть на коротких выездах на природу. Он научил меня рыбачить – я ненавидела это занятие, но любила смотреть, как он сосредоточенно закидывает удочку; я пыталась научить его готовить что-то сложнее яичницы – безуспешно. На поверхности всё было почти идеально, почти, но глубоко внутри нарастало напряжение. Его ревность становилась тоньше, изощрённее. Он не запрещал мне видеться с подругами, но всегда спрашивал – кто ещё будет, были ли мужчины, что мы обсуждали. Он начал «забывать» вещи у меня, чтобы иметь повод заехать неожиданно. Однажды я застала его листающим мой телефон – он сказал, что хотел найти номер моего массажиста, но я знала, что он читает переписки.