Рина Косма – Шрамы на стекле (страница 3)

Он завёл двигатель, но не тронулся с места. Ждал. Секунды растягивались, наполняясь тиканьем каких-то механизмов и гулом моей крови в ушах.

– Поехали, – сказала я тихо.

Машина плавно тронулась. Я смотрела, как огни города плывут за окном, и понимала, что перехожу некую невидимую черту. Обратного пути уже не будет. И эта мысль была не страшной. Она была единственно возможной.

Он жил в центре, в старом, но капитально отреставрированном доме. Большая квартира с высокими потолками и почти пустыми комнатами. Никаких личных вещей, фотографий, безделушек. Как будто он был здесь временно или как будто всё личное было спрятано слишком глубоко, чтобы выставлять напоказ.

В прихожей он снял с меня пальто, движения медленные, намеренные, как ритуал. Потом прижал меня к стене, и его поцелуй снова был полон той же ненасытной жажды. Его руки скользнули под мой свитер, ладони – шершавые, горячие – провели по спине. Я вскрикнула от неожиданности и прикосновения, вцепилась в его волосы.

– Скажи, что ты хочешь этого, – потребовал он, отрываясь на сантиметр. Его глаза в полутьме прихожей горели, как у волка. – Скажи.

– Я хочу, – выдавила я, это была правда. Богом клянусь, это была вся правда, которая во мне оставалась.

Орлов подхватил меня на руки, как будто я ничего не весила, и понёс в спальню. Комната почти тёмная, только свет с улицы падает через не зашторенное окно, рисуя на полу бледные квадраты. Он опустил меня на кровать, и я утонула в прохладном белье. Потом он раздевал меня, и каждое прикосновение, каждый снятый предмет одежды были как сдирание слоёв моей защиты. Когда я осталась полностью обнажённой перед ним, под его взглядом, мне захотелось закрыться, убежать. Я лежала, глядя в потолок, чувствуя, как холодок стыда борется с огнём желания внутри.

Он разделся быстро, без стеснения. В полумраке я видела только силуэт – широкие плечи, узкие бёдра, всё тело собранное, как пружина. Потом он лёг рядом, глядя меня, не касаясь.

– Ты идеальная, – сказал он тихо. – Вся – твоё противоречие и это, сводит меня с ума.

И тогда его прикосновения стали другими. Медленными, почти исследующими. Он касался меня, как будто запоминал карту – каждую родинку, каждый изгиб. Его губы повторили путь пальцев – от ключицы к груди, к животу, ниже. Я закинула голову назад, впиваясь пальцами в простыни, пытаясь сдержать стоны, но они вырывались сами, тихие, прерывистые. Он доводил меня до края, останавливался, снова возвращался, играя со мной, как кошка с мышкой. И я понимала – это часть его игры, но я была уже слишком далеко, чтобы сопротивляться.

Когда он вошёл в меня, это было одновременно больно и невыносимо сладко. Я обвила его ногами, впилась ногтями в спину, чувствуя, как мышцы на его плечах напрягаются под моими ладонями. Он двигался с какой-то почти яростной сосредоточенностью, не сводя с меня глаз. И в этих глазах я видела не только желание, но и что-то ещё. Какую-то древнюю, первобытную потребность – не просто обладать, а поглотить, растворить в себе.

– Ты моя, – прошептал он на моих губах, и в этом не было вопроса. Это был приговор. И я, задыхаясь, кончая под ним в волне огненного спазма, знала, что это правда. По крайней мере, в эту секунду, в эту ночь.

Потом мы лежали в темноте, и его рука тяжело лежала у меня на животе. Дыхание выравнивалось. Где-то за окном проехала машина, луч фар проскользил по потолку и исчез.

– Я ненавижу себя за это, – сказала я в темноту, и мой голос прозвучал чужим, разбитым.

– Знаю, – он притянул меня ближе, так что моя спина прижалась к его груди. Его губы коснулись моего плеча. – Это пройдёт, останется только то, что важно.

Я не спросила, что это. Боялась услышать ответ. Закрыла глаза, слушая, как бьётся его сердце у меня за спиной. Ровно и сильно, как у зверя, который наконец загнал добычу в логово и теперь может позволить себе отдохнуть.

На улице начинался дождь мелкий, зимний, стучащий по стеклу. Москва за окном жила своей жизнью, не подозревая, что в одной из её квартир, только что рухнул чей-то привычный мир. И началось что-то новое, страшное, неизбежное.

Глава 3. Белые вороны

Утро пришло с тупой болью в висках и ледяным комом внизу живота. Я открыла глаза в незнакомой комнате. Серый свет зимнего рассвета размывал контуры мебели. Я лежала на краю огромной кровати, закутанная в чужое одеяло, а его рука – тяжёлая, властная – лежала на моей талии, прижимая к матрасу. Денис спал на спине, лицо вполоборота к подушке. Во сне его черты были мягче, моложе. Эта уязвимость была обманчивой и оттого ещё более опасной.

Я осторожно приподняла его руку, стараясь не дышать. Кожа на его запястье шершавая, с бледным шрамом – ровной линией, как от пореза. Я замерла, разглядывая этот шрам, этот знак какого-то прошлого, о котором я ничего не знала. Он вдохнул глубже, рука рефлекторно сжалась, снова притягивая меня к себе. В груди что-то ёкнуло – смесь страха и невыносимой нежности.

На цыпочках я добралась до ванной. Зеркало показало мне женщину с растрёпанными волосами, размытой тушью под глазами и губами, распухшими от вчерашних поцелуев. На шее краснел свежий синяк – отметина его зубов. Я прикоснулась к нему кончиками пальцев. Больно. Реально. Значит, не приснилось.

Я умылась ледяной водой, пытаясь привести мысли в порядок. Что теперь? Играть роль взрослой женщины, которая понимает, что это была просто ночь? Или признать, что эта ночь перевернула всё? Дверь в ванную тихо открылась. Он стоял на пороге, голый, опираясь о косяк. Его глаза, ещё мутные от сна, скользнули по моему отражению в зеркале, по синяку на шее.

– Уже сбегаешь?

– Мне на работу.

– Сегодня суббота.

Я застыла. Суббота. Чёрт. Я полностью потеряла счёт времени.

– Всё равно… мне нужно домой. Переодеться.

– Твоя одежда в стиральной машине. Высохнет через час.

Он подошёл сзади, обнял меня за талию, прижал к себе. Его кожа горячая, дыхание обжигает шею.

– Не убегай, Надя, сейчас приготовлю нам завтрак. Потом решим, что дальше.

«Дальше». От этого слова пахнет обречённостью. Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. Он отпустил меня, вышел. Я услышала, как на кухне включился чайник. Мой взгляд упал на его бритву, лежащую на полочке. Обычная мужская бритва. Рядом – дорогой парфюм, лекарства от головной боли, зубная щётка – одна. Никаких следов женщины. Это почему-то не успокоило, а насторожило ещё больше.

За завтраком – омлет, который он приготовил с неожиданной ловкостью, и крепкий кофе – царило напряжённое молчание. Он смотрел на меня через стол, и этот взгляд был уже другим – изучающим, оценивающим, как будто ночь что-то изменила во мне.

– Ты умеешь молчать, – заметил он наконец, отодвигая тарелку. – Это редкость.

– Я думаю.

– О чём?

– О том, что мы оба сошли с ума.

– Возможно, но это лучший вид безумия.

Он встал и подошёл к окну. За стеклом плыл редкий снег, белые хлопья прилипали к стеклу и тут же таяли.

– Я не буду давать тебе пустых обещаний, Надя. Я не знаю, что будет дальше, но я знаю, что сейчас я не хочу, чтобы ты уходила. И я не позволю этому закончиться одной ночью.

Он говорил это, глядя в окно, как будто обращался не ко мне, а к городу. В его тоне не было просьбы – была констатация факта.

– А если я скажу, что хочу, чтобы это закончилось? – спросила я, и мой голос прозвучал хрипло.

Он медленно обернулся. В его глазах вспыхнула та самая опасная искра, которую я видела в первый день в кабинете.

– Ты солжёшь. И мы оба это знаем.

Он был прав. Я ненавидела его в этот момент. Ненавидела за эту пронзительную, невыносимую правоту. Я молча встала, пошла собирать свою уже высохшую одежду. Он не останавливал. Когда я была уже в прихожей, надевая пальто, он сказал, не выходя из кухни:

– Я позвоню. Мы поужинаем в понедельник.

Я вышла на лестничную площадку, и дверь закрылась за мной с мягким щелчком. Холодный воздух подъезда ударил в лицо. Я спустилась по лестнице, вышла на улицу. Снег падал гуще, укутывая грязный асфальт хрупким белым покрывалом. Я шла, не разбирая дороги, и моё тело помнило каждое его прикосновение. Это было похоже на болезнь, на какую-то лихорадку.

Понедельник начался с ледяного ужаса. В коридоре администрации я столкнулась с ним нос к носу. Он шёл в сопровождении двух помощников, обсуждая что-то на ходу. Увидев меня, он лишь слегка кивнул, как любому другому сотруднику. Его взгляд был пустым, профессиональным, как будто ничего не было. Я прошла мимо, и у меня подкосились ноги. Это что сейчас было игра или часть игры, в правила которой меня не посвятили.

Весь день я ловила на себе взгляды коллег. Кажется, обычные взгляды, а может и нет. Пара секунд задержки и лёгкая улыбка у секретарши. Паранойя опутывала меня, как липкая паутина. Орлов позвонил ровно в шесть.

– Спускайся. Я жду у выезда со служебной парковки.

Он был за рулём той же машины. Я села, и он, не глядя на меня, тронулся.

– Ты сегодня бледная, – заметил он.

– Спасибо за заботу.

– Ты думаешь, все вокруг что-то знают.

– А они не знают?

– Пока нет, если ты будешь вести себя как виноватая школьница – начнут догадываться. Расслабься ты ничего не нарушила. Мы взрослые люди, оба неженаты.

Он говорил это спокойно, деловито, как будто инструктировал перед операцией. Мы поужинали в маленьком итальянском ресторанчике в тихом переулке. Денис рассказывал анекдоты, смеялся, касался моей руки через стол – лёгкие, почти невинные прикосновения. Я снова почувствовала эту двойственность: публичную маску этого хищника, который скрывался под ней и того, кто знает вкус моей кожи.