Рина Беж – Немая девочка (страница 13)
Бросает в озноб. И снова в жар. Да так, что испарина на лбу и висках выступает, а кожа покрывается липкой пленкой.
– Да, я выпью, – заверяю, хотя меня об этом не спрашивают.
– Катя, вы отдохните еще, – предлагает Юля, странным образом умудряясь удерживать мое внимание. – Или, хотите, свет включу поярче, если спать пока не будете. И легкий ужин принесу. Врач где-то через пару часов подъедет, она уже звонила. Новую капельницу поставит и вас еще раз осмотрит. А Захар Тимурович, если ничего его не задержит, примерно к восьми с работы вернется.
Вернется…
Из всего выделяю главное. Опасного человека поблизости нет.
И еще одно. На дворе не раннее утро, как я наивно полагала, а вечер. И проспала я в доме врага не пару часов, а довольно продолжительное время.
– Я душ приму.
Моя интонация слегка походит на вопросительную, но Юлия без возражений кивает.
– Конечно. В ванной комнате есть всё необходимое. Полотенца я еще вчера принесла чистые, на полочке новые банные принадлежности и зубная щетка. На вешалке халат. Тоже новый. Если из одежды понадобится что-то дополнительно, вы мне только скажите.
Из одежды…
Сглотнув, усилием воли сдерживаю желание заглянуть под одеяло и понять, что же на мне осталось. И что из всего целое.
Но вместо этого сижу ровно и отвечаю на предложение о помощи:
– Нет, спасибо, Юля. Я справлюсь сама.
Слава богу, девушка не настаивает. Забирает пустую посуду и, включив более яркий, но все же приглушенный свет, уходит. Я же, прикусив губу и стараясь абстрагироваться от неприятных ощущений, сползаю с кровати.
Лифчик и трусы с прокладкой – все, что в итоге есть. И больше никаких вещей. Ни на мне, ни вокруг. Ни разорванного платья – помню, как оно трещало. Ни колготок, те, кажется, были в лоскуты. Ни пуховика, брошенного мною на вешалке в гостевой коттедже. Ни сумки с вещами и документами.
А это уже беда.
Господи, и что мне со всем этим делать?
Несмотря на выпитый обезбол, в голове противно пульсирует, по пищеводу подступает желчь. Но, сжав зубы, я иду в душ.
Глава 8
Прохожу за дверь, закрываюсь, некоторое время стою, прижавшись спиной к твердой поверхности, пытаюсь унять дрожь и побороть нервный трепет.
Сложно. Мамочка, как же сложно. И страшно. И больно. Не телу, душе.
И очень, просто до безумия, хочется не быть одной.
Обычного человеческого тепла хочется. Поддержки. Ласковых рук, которые обнимут. Крепкого плеча, которое не даст упасть и рассыпаться. Нежного голоса, который скажет: «Катюш, всё будет хорошо, милая».
Он скажет, а я поверю. Клянусь, поверю.
Дедушка по папиной линии всегда говорил, что мы, Ионовы, сильные. Гнемся, но не ломаемся. Даже когда кажется, что выхода нет. Даже, когда предают близкие и меркнет свет, погружая тебя в темноту.
Хорошо говорил, красиво, правильно. Но вот про меня ли?
Столько во мне сейчас сомнений, которые раздирают. Столько страха и неуверенности. А веры в себя – с гулькин нос.
Одна я. Совсем одна в этом мире. А вдруг не вывезу? Вдруг не прогнусь, а сломаюсь после пережитого? Вдруг пропаду во мраке?
Перед глазами мелькает картинка, как безвольной куклой я барахтаюсь под сильным, словно скала, мужчиной; как легко тот сминает мое сопротивление, раздирает одежду, а после и меня саму; как вбивается между ног, входит до упора, отбирая у меня невинность, которую хранила для несуществующего любимого.
Острый спазм скучивает внутренности. Едва успеваю скользнуть к унитазу, как меня выворачивает.
«Господи, какая же я слабая, никчемная», – ругаю саму себя, сидя на коленках возле белого фаянсового «друга» и дрожащей рукой обтирая губы.
И вдруг так стыдно за себя становится. Просто до слез.
Не потому, что не смогла дать отпор или плохо сопротивлялась. Совсем нет. А потому что, пережив худшее, теперь боюсь это принять и тем самым гублю себя, топлю.