Рина Белая – Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда (страница 17)
Он развел руками:
— Ну вот как это понимать? Мне бы, если честно… чуть попроще «невозможное». С инструкцией. Или хотя бы с картой. Обычной. Нет… лучше с пометками. Вот здесь — тропа не для героев, но она позволит обойти зоны повышенной опасности, избежать больших боссов и эпических битв…
Вася опустил руки и устало вздохнул.
— Просто… когда ты попал в другой мир — очень хочется понять, как в нем выжить. Не как победить. Не как прославиться. А как выжить. И вернуться домой. Пусть и не самым героическим путем, но зато целым и невредимым.
Эльфы заметно оживились — не от того, что знали, как отправить Васю домой (никто, между прочим, даже не пытался найти выход), а потому что на горизонте замаячила свежая философская дилемма: а нужно ли вообще возвращаться, если ты уже оказался в идеальном мире?
И разговор вновь потек поэтическим руслом, перетекая от метафоры к метафоре, как ручей — от корня к корню.
А Вася, немного устав от этого словесного водопада, потянулся за миской. И, словно возвращаясь на родную тропу, вновь принялся за кашу.
Глава 18
После завтрака Вася выдохнул — глубоко, с чувством, как ученик после сложного урока, на котором вдруг прозвучало: «Ну все, теперь перемена».
Эльф Эл’навиэль пригласил Васю «постигать гармонию мира». Вася, конечно, ничего не понял, но покорно встал и пошел — с тем выражением лица, с каким обычно идут к стоматологу удалять зуб без анестезии.
И вот — перед ними открылся город. Точнее, целое царство увлечений для тех, кто уже давно постиг гармонию и теперь аккуратно раскладывал вечность по ячейкам хобби. Все вокруг напоминало санаторий, где эльфы-долгожители проводили время в душевном равновесии и в благостном ритме вечного выходного дня.
В одном павильоне, крытом вьющимся хмелем и увешанном хрустальными фляжками, степенные эльфы заваривали настои. Это были не просто травки «на сон грядущий», а сложносоставные зелья из лепестков, капель росы и редких корней, собранных на закате третьего дня лунного прилива.
Вася осторожно взял в руки тонкую, полупрозрачную чашу, на которой каллиграфически сияла надпись: «Настой Внутренних Диалогов».
— Попробуй, — предложил один из эльфов. — Этот настой открывает доступ к самому себе… к тем голосам, что живут внутри.
— Нет-нет, спасибо, — сдержанно отказался Вася, отставляя чашу на парящий поднос из лозы. — У меня там, внутри, и так… оживленное движение. Как в метро в час пик: все куда-то бегут, спорят, и ни один не говорит по делу.
Эл’навиэль понимающе кивнул:
— Возможно, тебе подойдет что-то более… понятное и простое. Где есть только цель, тетива и выстрел.
Вася и Эл’навиэль направились к следующему павильону, откуда доносился ритмичный дзынь.
Стоило им выйти на открытую площадку, как изящный эльф натянул тетиву, тонкую, как волос, и выпустил стрелу. Она, описав идеальную дугу, пронзила яблоко, установленное на голове у другого эльфа. Тот даже не дрогнул — спокойно продолжал натирать лук каким-то благоухающим маслом, словно ничего остроконечного над ним не пронеслось.
— Гармония, — пояснил Эл’навиэль и протянул лук Васе.
Вася лук принял и сразу решил: не-не, в яблоко на чьей-то голове он целиться не будет — меньше всего ему хотелось стать причиной чьей-нибудь негероической кончины. Он подошел к более скромной мишени — круглой, деревянной, такой, что любой удар выдержит.
Натянул, прицелился… отпустил.
Стрела мягко ткнулась в землю в шаге от его ботинка.
Эльфы все равно вежливо похлопали. Вася вернул лук и, не оборачиваясь, пошел дальше.
В третьем — пахло стружкой и теплым деревом. Тихий эльф с упоением стругал кусок векового дуба. Из-под его тончайшего резца рождалось нечто грандиозное: многослойная резная композиция с ветвями, плавно переходящими в крылья птиц, которые в свою очередь складывались в лица мудрецов, шепчущих тайны мира, что скрывались в завитках на чешуе одного миниатюрного дракона.
Вася уже открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «Вот это да…», но не успел — эльф, вздохнув с легкой досадой, отложил резец и сказал:
— Эх… сегодня как-то не идет…
Вася застыл, с одной стороны — изумленный, с другой — глубоко обескураженный.
Он вдруг вспомнил, как в детстве лепил пушку из пластилина. Ну как пушку… В теории это должна была быть грозная артиллерийская единица, способная защитить воображаемый штаб из кубиков. А на деле получилось… колбаса на палочке с утолщением на конце и грустным наклоном, из-за которого воспитательница долго молча смотрела на нее, а потом подозрительно переспросила:
— Вася, ты уверен, что это пушка?
И ему пришлось минут десять горячо доказывать, что это точно артиллерия, а не то, что она своим взрослым умом решила.
Он перевел взгляд на эльфа, невозмутимо вытирающего резец, и с тихим внутренним смешком подумал:
Эх ты… «не идет» у него. Знал бы ты, как выглядит по-настоящему это самое «не идет».
Они прошли еще несколько павильонов. Везде царила абсолютная вежливость: никто не спорил, не перебивал, все кивали, улыбались и говорили с такой мягкой интонацией, что Вася чувствовал себя словно гаечный ключ на балу фарфоровой посуды. Не нужный. И раздражающе неуместный.
Ко всему прочему, от переизбытка доброжелательности у него начал подергиваться глаз.
Поэтому, когда он увидел знакомую вывеску книжной лавки — «Погрузитесь в размышления о своем предназначении» — Вася, не раздумывая, свернул туда, словно в родную аптеку.
Поздоровался с продавцом — кивнул вежливо, но быстро, — и с легкой истерикой в голосе спросил:
— А у вас… карты мира есть?
Потому что он понимал: еще один день в этом идеальном мире эльфов — и его уже не спасет ни чай, ни лук, ни даже очень вежливая смерть.
Глава 19
Вася стоял над картой, как путник над бездной, вглядываясь в завитки строк, что петляли по пергаменту не хуже любого лабиринта.
Второй глаз — из солидарности с первым — начал нервно дергаться, и теперь оба подрагивали в такт, будто пытались мигать азбукой Морзе: «Спасите. Помогите».
Это была не карта, а поэма, вступившая в безрассудный союз с энциклопедией. Место, где Вася надеялся увидеть, ну, не знаю, «Лес», например, значилось:
Он перевернул карту. Та оказалась двусторонней. На обороте — еще больше надписей.
— Ну елки-палки, — выдохнул Вася, — как тут понять, куда свернуть? Пока я дочитаю описание
Он достал другую карту. Та пестрела притчами, ссылками на древние хроники и цитатами великих эльфийских мыслителей. Вася устало перебрал еще одну. И еще. И еще. Все они были одинаково прекрасны и одинаково непригодны для ориентирования в пространстве. Да что там! Они будто боролись за премию в номинации
С последней надеждой Вася взглянул на продавца — милого, конечно, но в данный момент олицетворяющего всю поэтическую безжалостность этого мира.
— Скажите, а у вас… — тихо, почти с молитвенной интонацией произнес он, — нет карты попроще? Ну… где лес — это просто лес, а не, скажем, «Изумрудный собор, где корни ведут исповедь камню, а листья шепчут баллады ветру»?
— Увы… — с сочувствием ответил продавец, склонив голову так, будто сочинял эпитафию надежде.
Вася вздохнул. Глаз дернулся. Потом другой. Все внутри сжалось — от усталости, от переизбытка чужой красоты и доброты, в которой он не находил себя.
И вдруг за его спиной, почти неслышно, раздался голос Эл’навиэля.
— Простая карта… без лишних слов, но с пониманием того, что тебе нужно. Не образы, а ориентиры.
Вася обернулся и вгляделся в лицо наставника.
— Я могу нарисовать такую карту для тебя.
— Серьезно?! — Вася аж подскочил. — Дружище! То есть наставник! Ты — луч света в этом т-туманном царстве!
Он едва не сказал
Вася метнулся было обнимать эльфа, но тот, ловко уклонившись, с благородной улыбкой добавил:
— Мне потребуется время.
— Да, конечно, — сразу отозвался Вася, с неожиданной легкостью в голосе. — Сколько угодно!
Эльф подошел к длинному столу и разложил на нем старую, изрисованную витиеватыми надписями карту. Рядом — чистый пергамент и перо — тонкое, гибкое.
— Думаю… До Бала Падающих Листьев вполне управлюсь.
— До чего?! — переспросил Вася, моргая.
— Осенний Бал Падающих Листьев, — повторил Эл’навиэль. — Самый важный праздник сезона. Мы провожаем угасание одной поры и встречаем другую. Все, что не было завершено за лето, превращается в музыку и растворяется в танце. А потом мы собираемся под открытым небом и встречаем рассвет — новый, еще не знакомый. В этом и есть переход.