Рина Белая – Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда (страница 19)
— Все, ребят, хватит, — сказал он хрипловато. — Я сегодня не в настроении…
Светлячки, словно сговорившись, один за другим расселись по углам чаши и приглушили свое свечение. Последний завис в воздухе, оглянулся, словно с сожалением… и медленно погас.
Мир стал казаться чуть темнее, чем нужно. И чуть холоднее.
Как будто в нем чего-то не хватало. Или кого-то.
Он бросил взгляд на рюкзак, что лежал в углу, как верный спутник, и без слов подошел, опустился рядом. Расстегнул молнию — и мир пахнул кровяной колбаской, мясным рулетом и утешением.
Вася ел молча. Кусочек за кусочком он доедал все угощения. Словно пытался заполнить пустоту внутри чем-то простым и понятным. Словно надеялся, что с каждым кусочком вернется то спокойствие, которое он еще недавно ощущал в присутствии Богини. Или хотя бы иллюзия тепла.
Когда все было съедено — остался лишь легкий аромат прошлого и ощущение… что теперь внутри не только пусто, но и немного сытно, — Вася откинулся назад и закрыл глаза.
Он не плакал. Он не злился. Просто сидел, прислонившись спиной к кровати и закрыв глаза. Не для того, чтобы уснуть. Просто чтобы перестать смотреть на стены.
Через пару лет мне стукнет сорок.
А чего достиг?
Он и сам не знал, зачем спрашивает. Ответ был прост, как плоская дорога: ничего.
Ни семьи. Ни детей. Ни нормальной работы. Даже велосипеда — и того нет.
Квартира — да. Но и она не его заслуга, а память о матери. И розетки там все еще старые, и обои пузырятся у потолка.
Даже ремонт он не сделал. Все собирался. Но жизнь как-то все время шла мимо.
Думал… когда-нибудь. Потом. Может… если будет смысл.
Так и жил — как будто на черновике.
Он вздохнул.
Я как вещь, которую кто-то купил и забыл в коробке. Не нужна. Неприменима. Неинтересна.
Место мне, наверное, на помойке. Рядом с тем, что не сработало, не пригодилось, не вышло.
Эта мысль была… не новой. И не острой. Скорее… усталой. И ровной. Как констатация факта, которую уже не хочется ни опровергать, ни доказывать. Просто — принять.
Он сидел в этой тишине, почти растворяясь в ней, пока вдруг не заметил: в глубине стеклянной чаши над кроватью медленно загорелся один светлячок.
Тихо, робко. Не ради освещения, а будто в знак.
Он вспыхнул — и не погас.
Вася поднял глаза.
За первым — медленно, словно раздумывая, — загорелся второй.
Потом — третий.
Потом — целая россыпь.
Они зажигались по одному, неслышно, осторожно, как первые звезды на чистом небе.
И вот уже вся чаша над кроватью наполнилась мягким, живым светом. Не ярким. А теплым. Почти домашним.
Вася смотрел на них, и в груди что-то чуть сдвинулось. Не надежда, нет. Надежда — слишком громкое слово.
Просто… ощущение, будто его все-таки кто-то поддержал.
Как будто в мире, где у него ничего нет: ни семьи, ни друзей, ни смысла… у него появилось чувство, будто он не совсем один. Будто все равно есть кто-то, кто не отвернулся.
Он посмотрел на светлячков, на их мягкое, неспешное свечение, и вдруг почувствовал к ним странную, почти детскую привязанность.
— Спасибо, ребята, — пробормотал он.
Тихо, почти шепотом.
Будто боялся спугнуть это хрупкое ощущение.
Глава 21
Второй день начался с дежавю.
Воздух был свежим, легким, наполненным все тем же запахом утренних трав и чем-то неуловимо теплым, как будто кто-то прошел рядом с чашей отвара. Все казалось подозрительно знакомым — даже то, как его глаза открылись сами.
— Доброе утро, ученик Вася, — снова прозвучал спокойный, ровный голос наставника.
На террасе — тот же стол. Та же чаша с эльфийским паром. Тот же вечный закат, который явно отказался уходить, как гость, залипший на чужом диване.
Обменявшись парой фраз, они спустились по той же корневой лестнице и прошли по той же мягкой тропинке, заросшей мхом.
На краю поляны, утопающей в серебристом тумане, все так же стояла каменная чаша. Вода в ней была прозрачной и тихой, но от нее веяло холодом, словно из глубин самих гор.
— С головой? — буркнул Вася, сбрасывая одежду.
— С головой, — подтвердил Эл’навиэль с удовлетворением эльфа, оценившего готовность ученика страдать ради личностного роста.
Первые шаги — осторожные. Потом — решительный вдох, и он нырнул. Холод сомкнулся вокруг него, как время — плотный, стеклянный, пробуждающий.
— До самых косточек пробрало, — выдохнул он, выныривая и откидывая волосы со лба.
На поляне снова был завтрак. Те же лица, тот же мох, та же каша. Хотя в ней сегодня появилось что-то новое — синее и подозрительно хрустящее.
Эльфы вели беседы о равновесии. Вася кивал с умным видом и ел.
После завтрака Эл’навиэль, без суеты и с полным ощущением важности происходящего, отправился в книжную лавку. Там его ждали: старинный пергамент, чернильные замыслы и карта, которой недоставало последних и самых капризных линий.
А Вася…
Вася вдруг почувствовал, как у него зачесались руки.
Не метафорически, а буквально. Где-то между ладонями и плечами появилось знакомое, зудящее чувство, словно внутри раздался голос: «Пора заняться чем-нибудь полезным».
Не споря с собой, Вася развернулся и направился в сторону Третьего Павильона — туда, где пахло стружкой, теплой древесиной и живым делом.
Там, среди рубанков, тесаков и волшебной тишины настоящего ремесла, Вася нашел топор. Простой, рабочий.
И целый день он строгал лавку.
Да, именно лавку.
Не трон. Не стул с философским подтекстом. Не медитативную скамью в три слоя рун. А самую обыкновенную, грубую, угловатую, но настоящую, деревянную лавку.
Он строгал ее долго. С нажимом, с задумчивостью, иногда — с легким причмокиванием. Стружка ложилась слоями. Руки уставали, но в движениях была внутренняя тишина.
Закончив, Вася отступил на шаг назад и окинул взглядом свое творение. Ни тебе витиеватых узоров, ни вензелей, ни волшебных завитушек — только дерево, рука, топор и частица души.
Он установил ее на холме — прямо перед входом в город. Место было открытое, высокое, с видом на тропу.
Именно здесь, подумал Вася, она должна стоять.
Для тех, кто идет из его мира.