Рина Белая – Термос, Пельмени и Тайна Тестоленда (страница 18)
Он не добавил больше ни слова. Только сел за стол, опустил перо к пергаменту и начал рисовать. Простую дорогу.
Решив не мешать, Вася тихо отошел к книжной полке. Сомкнув веки, он глубоко вдохнул и, впервые доверяя не разуму, а сердцу, провел кончиками пальцев по корешкам книг.
Его рука остановилась. Вася вытянул том, попавшийся первым, и опустился в кресло у окна.
Он откинулся на спинку, позволив свету пробиться сквозь полупрозрачные шторы, и только тогда взглянул на обложку.
Глаза его расширились.
На переплете мерцали тонкие буквы:
«Стоит ли возвращаться туда, где тебя никто не ждет?»
Он прочитал еще раз. Потом — третий.
На четвертом прочтении его брови едва заметно дрогнули.
На пятом — подозрительно приподнялись.
А на шестом — в уголке глаза начала скапливаться тоска, как вода в кастрюле, оставленной на слабом огне.
— Это ж про меня, что ли? — пробормотал он. — Да нет, бред какой-то…
Он открыл книгу наугад. Страница встретила его тонкой вязью строк:
«И вот, странник, ты стоишь у перепутья — там, где прошлое манит воспоминанием, а будущее шепчет надеждой.
Вернешься ли ты туда, где осталась тень твоей тени, или пойдешь вперед — навстречу себе новому, неузнанному, но столь необходимому?..»
— Ну нифига себе, — Вася присвистнул и перевернул страницу.
И как будто сама судьба решила продемонстрировать ему подлинную магию книги — слова начали плавно складываться в мудрые строки, что шептали не громко, но цепко, будто кто-то знал, что именно сейчас творится у него внутри.
Он читал.
И еще.
И еще.
Страницы шелестели, как листья на ветру.
Время, тем временем, тихо сняло сапоги и, на цыпочках, прошло мимо.
Вася не заметил. Он был где-то между строк.
Прочитав еще пару абзацев, он вдруг почувствовал, как спина подает тревожный, почти официально-деловой сигнал:
«Алло, Вася. Это мы, твои позвонки. Мы все еще в кресле. Мы бастуем».
Причем бастовали организованно: верхний отдел подал коллективное заявление, поясница развернула пикет с лозунгами «Хватит гнуть нас под идею!», а копчик и вовсе лег горизонтально в знак протеста.
Вася поморщился, осторожно потянулся, как дипломат, пытающийся договориться с профсоюзом собственных костей, и, наконец, вынырнул из книги.
Взгляд сам собой метнулся в сторону Эл’навиэля.
Тот, словно скульптура из света и внутреннего спокойствия, все так же сидел за столом, рисуя карту. Линии под его пером ложились точно, четко и уверенно.
Он вообще устает? — с удивлением подумал Вася.
А потом пришла странная, даже нелепая мысль — но такая честная, что от нее защемило внутри:
Этот незнакомый эльф делает для меня больше, чем когда-либо сделал мой отец.
Воспоминания всплыли остро, без предупреждения: запах дешевого одеколона, история про дятла, который «никогда не сдается», и как однажды папа пообещал забрать его из детсада — но не пришел. Вася сидел у окна, пока не стемнело, пока воспитательница не отдала его бабушке, пожимая плечами.
С тех пор он всегда старался быть удобным. Не просить. Не напоминать о себе. Не мешать. И самое главное — не надеяться. И не ждать.
Меньше ждешь — меньше больно, если забудут снова.
Эмоции подступили мгновенно: комом в горле, тяжестью в груди, пульсом в висках. Было ощущение, будто внутри сорвалась дверь, за которой все это пряталось. И теперь оно хлынуло — сырое, тяжелое, слишком знакомое.
Вася резко захлопнул книгу. Он не хотел разбираться в этом сейчас. Не мог. Хотел просто вырваться — из мыслей, из памяти, из себя самого.
Он подошел к полке и вернул книгу на место.
Затем — к продавцу и, срывающимся голосом, спросил:
— Простите… а тут есть… место… ну… где… вообще никого нет?
— Можешь прогуляться к озеру. Там спокойно. Особенно сейчас.
Вася кивнул и направился к выходу — как человек, которому срочно требовалось уйти от воспоминаний, догнавших его слишком внезапно.
Глава 20
Озеро, скрытое в изумрудных объятиях древнего леса, лежало в тишине — как драгоценность в ладонях мира. Его поверхность была гладкой, словно полированное стекло, и отражала закатное небо с такой точностью, что граница между землей и вечностью казалась почти стертой.
По краю озера тянулся галечный берег. Одни камни были дымчато-серые, как пепел угасшего костра, другие — цвета меда, как застывшее солнце в янтаре. Каждый шаг по ним отзывался мягким хрустом.
Воздух был наполнен терпким ароматом вечерней листвы и звенящей тишиной.
Вася шел по берегу озера, подбирал гладкие камешки и пускал их по воде. Камни прыгали два, иногда три раза — и с характерным «плюх» тонули, будто им и не снилась долгая слава. Он бросал их со спокойствием человека, которому просто нужно было отвлечься от грустных мыслей.
И вдруг — как по заказу судьбы, написанной на тонком пергаменте где-то далеко, в башне поэтов — из-за прибрежного дерева вышла она.
Эльфийка.
Маленькая, тонкая, словно вырезанная из самого света заката. Ее волосы стекали по плечам, как нити серебра, а взгляд… он был печальным, глубоким и безмолвным. Как озеро в час, когда солнце уходит, но звезды еще не решаются появиться.
Она подошла почти неслышно, ступая так осторожно, как будто извинялась перед каждым камешком. В ее ладони лежал белый, почти светящийся камень — идеальной формы, будто сама вода веками шлифовала его специально для этой минуты.
Она взглянула на Васю глазами, в которых можно было утонуть, и молча протянула камень.
Вася слегка опешил, но принял его. Подержал. Повертел. Оценил форму.
А потом — не от злого умысла, а просто… по привычке… с полным уважением к материалу и технике…
Запустил его в воду.
— Гляди, как скачет! — восхищенно выдохнул он.
Камень действительно пошел — раз, два, три, четыре, пять… плюх.
— На фоне остальных — утонул, можно сказать, геройски.
Эльфийка стояла, не двигаясь. Потом ее плечи дрогнули. Сначала едва заметно. А затем — словно трещина пошла сквозь свет, которым она была наполнена. Слезы начали стекать по ее щекам, не с рыданием — с тишиной.
Она развернулась и ушла вглубь леса — быстро, как тень, как утраченный миг, как слово, которое не успели сказать.
Вася посмотрел ей вслед, почесал затылок и пробормотал:
— Ну е-мое… что я опять не так сделал?
Он брел обратно, не разбирая дороги, — будто ноги сами знали путь. В груди было странно: не боль, не обида, а что-то глупое и колючее. Как будто кто-то внутри поставил табуретку и сел на нее лицом к стене.
Поднявшись в комнату, Вася закрыл дверь и потушил всех светлячков. Ну как потушил… Просто посмотрел на них — не раздраженно, а устало. Так устало смотрят те, кто слишком многое в себе не проговаривает.