Риман Райнов – ПАУТИНА 2 (страница 1)
Риман Райнов
ПАУТИНА 2
___________________________________________________________________
ГЛАВА 1. РЖАВЧИНА
____________________________________________________________________________________
____________________________________________________________________________________
Воздух больше не был густым и липким, как сироп, и горячим, как раскалённый металл, он был пронизывающим, прохладным, почти стерильным, он приносил запах мокрых листьев и обещание близких ночных заморозков. Четыре месяца — срок достаточный, чтобы рана затянулась тонкой, зудящей плёнкой, и недостаточный, чтобы забыть, что она скрывает.
Юджин Дакс не забыл, но и не вспоминал лишний раз. Так же, как и не появлялся лишний раз в офисе Секции 13. Он заезжал туда раз-два в неделю, сдавал отчёты секретарю, проверял «информашки» на доске в холле и исчезал. Его действия были эффективными, отчёты сухими и формальными. Большего от него не требовалось. Между ним образца пятимесячной давности и нынешним зияла пропасть. Пропасть, по одну сторону которой осталась Аллира, а по другую — был теперь сам.
Их личные отношения умерли той ночью на причале, не выдержав тяжести выбора и надуманного предательства. Остались только профессиональные — натянутые, болезненные, пронизанные взаимными невысказанными обвинениями. Единственной нитью, связывавшей их, была странная, вынужденная сделка. Эрика жила теперь на диване в гостиной квартиры Дакса на 49-м этаже одной из башен «Жемчужного Берега». Это было условием Лиры. Так же, как и продолжение работы Юджина. «Ты работаешь, держишь её под постоянным присмотром, и я всегда могу найти тебя, а значит, и её, ты идёшь гадить где-нибудь в торговом центре, она стоит за дверью и песенки тебе поёт, идёшь в свой этот бар — пристёгиваешь к себе наручниками... Если её увидят где-то без тебя, я сдам её «централам», увидят тебя без неё — сдам обоих. Любое происшествие, похожее на те её выходки... Я приеду и лично пристрелю её. Это всё», — гласил ультиматум в сокращённом варианте. Юджин выслушал весь этот абсурд, вызванный злостью, обидой, перемешанными со страхом, и молча вышел из её кабинета. Больше он туда не заходил. Это было четыре месяца назад, но её угроза висела в воздухе между ними, холодная и тяжёлая, как лезвие топора.
А Эрика жила. Уже через месяц половину шкафа в спальне занимали её вещи. Ещё через месяц он стал думать, что так было всегда. Она спала на диване, укутавшись в плед, читала его книги, смотрела на город с балкона, смотрела с ним его любимые фильмы, потом они смотрели её любимые фильмы, обсуждали их, спорили, ругались, смеялись, он готовил им завтраки, она готовила им ужины, иногда она начинала рассказывать ему о своём детстве в Тарсоне, у самого моря, иногда просила рассказать его. Он стал единицей, поделённой на два, она стала самым близким существом в его жизни, хотя близости между ними не было. Она стала спутницей его одиночества, его частью, странной, тревожной, но частью.
Конечно же, он не пристёгивал её к себе наручниками и не водил на верёвочке в туалет... После того, как он получил это чрезвычайно ценное указание от Лиры, он рассказал о нём Эрике. Она засмеялась, а когда перестала, то сказала с серьёзным видом: «Она просто проверяет тебя. Ты совершил самый серьёзный поступок в той части своей жизни, в которой присутствовала она... И теперь она хочет видеть, как ты будешь справляться с самой сложной частью своего решения. С последствиями...». А потом она соскочила с дивана и пошла выбирать фильм на вечер.
____________________________________________________________________________________
Этой ночью он спал плохо, казалось, буквально секунду назад ему удалось с трудом провалиться в сон, тяжёлый и беспокойный, когда его выдернул на поверхность стон. Не крик, не плач — именно стон, низкий, выдавленный из самой глубины, полный такого страдания, что по спине пробежали мурашки.
Он сорвался с кровати и вышел в гостиную. Луна, висящая, казалось, прямо за панорамным окном, безучастно освещала гостиную и Эрику, которая металась на диване, сжимая напряжёнными до белизны пальцами сбившуюся простынь. Её тёмные с алыми прядями волосы были мокрыми от пота и прилипли к бледной, искажённой маске лица. Губы шевелились, выплёвывая обрывки фраз:
«Чёрная звезда… в металлической скорлупе… Чёрная звезда… оставляет длинную тень… горькую тень… яркую тень…»
Она задыхалась, хватая воздух.
«Я иду по её тени… слышу… песню тени… Моя тень… её боль…»
Слова нанизывались друг на друга в разных комбинациях, создавая бредовую, хаотичную мелодию. Её слова звучали, как заклинание, как вызов чего-то потустороннего, как испорченная радиопередача из других миров.
Юджин замер на пороге. За эти четыре месяца он видел её странной, пугающей, задумчивой, уставшей, безмятежной, злой. Но такой — разбитой, не принадлежащей себе — никогда. В её голосе звучал чистый ужас, вызванный тем, что видела только она.
Он подошёл, опустился на край дивана. Её кожа под его ладонью, приложенной ко лбу, была обжигающе горячей и влажной. Он не знал, что нужно делать в таких случаях даже с людьми, не говоря уже о... Когда он прикоснулся к ней, она на секунду замерла, её движения перестали быть такими резкими, и он просто держал свою руку там, глядя, как она постепенно успокаивается.
— Тихо, — произнёс он еле слышно и судорожно выдохнул. — Всё хорошо теперь.
Бормотание стало реже. Сухожилия на её шее перестали походить на натянутые канаты. Дыхание из прерывистых всхлипов превратилось в глубокие, дрожащие вздохи. Её веки, под которыми тлел рубиновый отсвет, замерли. Она не проснулась, но кошмар, казалось, отступил, и её увлекло в спокойные воды нормального сна.
Юджин ещё минуту сидел так, потом осторожно убрал руку. Он поправил сбившийся плед, накрыл её, встал и вернулся в спальню. Тишина вернулась в квартиру, но теперь она была тревожной, настораживающей.
Он лёг на кровать и уставился в потолок. В ушах всё ещё звенел её шёпот. «Чёрная звезда в металлической скорлупе. Длинная тень». Образ был чёток, почти осязаем. И абсолютно чужд. Это был не его кошмар. Это было что-то из её мира, из её прошлого, что прорвалось сквозь барьеры сна и теперь, как вирус, засело и в его сознании.
Он долго ворочался, пытаясь выбросить эти слова из головы, но они возвращались, навязчивые и неумолимые. Когда сон всё же навалился, он был тревожным и фрагментарным. Ему снился раскалённый песок под жёлтым густым туманом — песок не мисталийский, а какой-то другой, похожий на пудру, едкий, забивающийся в лёгкие. И скрип. Металлический, пронзительный, как нож по стеклу, скрип, исходивший откуда-то из центра этого безумия.
____________________________________________________________________________________
Он проснулся ещё до рассвета, с отвратительным привкусом во рту и неясной тревогой в голове. Из гостиной доносилось ровное, спокойное дыхание Эрики. Она спала. Он осторожно прошёл на кухню, задержавшись на секунду, чтобы взглянуть на неё. Она спала на боку, подложив под щёку кисть руки, и едва заметно улыбалась.
____________________________________________________________________________________
Дождь, начинавшийся как осенняя морось, к полудню превратился в назойливую, холодную капель, заливавшую грязные дворы и серые панельные коробки пригородного района И-Нор. Район, в котором нельзя было жить, а только существовать. Ами неспешно двигалась по улице, и её кричащий красный цвет выглядел здесь максимально чужеродным.
Юджин вёл машину, его взгляд скользил по номерам домов, Эрика молчала, что было для неё необычно. Она смотрела в окно, сквозь проплывавшие мимо однотипные серые фасады. Её пальцы слегка постукивали по колену в такт только ей слышной мелодии. Песня тени, вдруг подумал он.
— Она всё ещё злится, — вдруг тихо сказала Эрика, не отрывая взгляда от улицы. — На тебя. Но больше на себя.
Юджин стиснул руль. Ну вот, только подумал о странности её молчания.
— Не надо, Эрика.
— Эмоции... Это её эмоции... Когда ты приезжаешь из офиса, на тебе повсюду их ошмётки, — её голос звучал отстранённо, как будто она констатировала погоду. — Её злость не горит, она разъедает. Ты приносишь её домой, и она переползает на меня, распространяется вокруг.
— Эрика! — воскликнул он, но в его голосе не было силы, лишь усталое раздражение.
— Я лишь говорю то, что есть. Мне плохо от этого. Ты не видишь эту ржавчину, а я её чувствую. — Она показала пальцем на следующий дом. — Вон туда. Он там...
Объект их сегодняшнего дела — Юрий Кроун. Скромный бухгалтер из офиса по снабжению муниципальных служб. Тихий, незаметный. Сегодня ранним утром, через полчаса после начала рабочего дня, он взял на офисной кухне тяжёлый нож и молча пошёл по коридору, заходя в кабинеты. Теперь трое мертвы, двое в реанимации, а сам Юрий исчез из офиса, пока коридоры наполнялись истошными женскими криками и топотом башмаков бесполезной охраны.
Найти его помогла Эрика. Она называла это «следом». Не физическим, а энергетическим шлейфом, тянущимся за источником нестабильной эмоции — чёрной, поглощающей свет, словно чёрная дыра, зашкаливающей ярости. Источником был сам Юрий Кроун, и «след» вёл сюда, в эту серую коробку, в его квартиру на седьмом этаже, где он жил с женой и ребёнком.