Риф Муравлев – Ульма. Шесть прогулок до завтра (страница 5)

Сказала спокойно. Слишком спокойно. Будто это уже не беда. Просто факт. Как давление. Как анализ. Как температура по утрам.

Людмила Викторовна на секунду замолчала.

– Понятно, – сказала она тихо. – Я не лезу. Я к тому, что ты имеешь право попросить себе поблажку. Отпуск. Неполный рабочий день. Хотя бы пару отгулов.

Аня смотрела в стол.

Дом. Дети. Работа. Лекарства. Деньги. Роман.

– Всё хорошо, – сказала она. И сама услышала, как ржаво это прозвучало. – Я справляюсь.

Людмила Викторовна посмотрела на неё долго. Не жалея. Не утешая.

– Нет, – сказала она мягко. – Не справляешься.

И от этих двух слов у Ани сразу свело горло.

Не потому, что это было неправдой. Наоборот. Потому что кто-то наконец сказал это вслух. Не дома. Не на бегу. В кабинете, где пахло бумагой, кофе и перегретой батареей.

Она отвела глаза.

– Я не могу всё бросить и сидеть с ним дома, – сказала она быстро, почти зло. – Тогда нам нечем будет платить за лекарства, за коммуналку. Я не могу быть только женой. Здесь я тоже нужна.

Слова пошли дальше сами, грубее, чем ей хотелось.

– Все как будто уже всё решили за меня: «Ты держись», «Ты сильная», «Ты справишься». А я не хочу быть сильной. Не хочу. Я хочу, чтобы кто-нибудь другой был сильным.

В кабинете стало тихо. Слышно было только батарею.

Людмила Викторовна не перебивала. Не торопилась утешать. Потом сказала:

– Ты имеешь право устать.

Фраза была простая. Обычная. Но у Ани внутри сразу всё перекосилось.

Дома таких слов не было. Там от неё ждали другого. И она сама от себя – тоже.

– Если я устану, – выдохнула Аня, – всё посыплется.

Слёзы подошли неожиданно. Она быстро вытерла лицо тыльной стороной ладони, почти сердито.

Людмила Викторовна подождала.

– Ничего не посыплется от десяти минут, – сказала она. – И от пары выходных – тоже. Я могу уменьшить тебе нагрузку. Могу дать отгулы. Могу перевести на неполный день. Не надо героически падать на бегу.

Аня фыркнула сквозь слёзы.

– Мне нельзя героически падать на бегу, – сказала она. – Сначала надо попытаться вытянуть его.

Заведующая качнула головой.

– Вот это я за тебя не решу, – сказала она честно. – Но с графиком могу помочь. Напиши заявление на неполный день. Потом вернёшься.

На стол легла бумага.

Аня долго смотрела на чистый лист. Ручка лежала рядом – лёгкая, с синей пастой, а казалась неподъёмной. Неполный день. Как будто можно взять и честно отрезать от себя кусок нагрузки, а всё остальное по-прежнему нести теми же руками.

– Я подумаю, – сказала она наконец.

И это было честнее любого «да».

Когда она вышла из кабинета, воздух в коридоре показался холоднее. Прозрачнее. Будто внутри ничего не отпустило, но хотя бы перестало давить всем весом сразу.

В автобусе она села у окна и прижалась плечом к холодному стеклу. За окном тянулись серые дома, подворотни, киоски с шаурмой, люди с пакетами из «Пятёрочки», мокрые остановки, чьи-то быстрые спины. У кого-то в наушниках тихо сочился один бас, без слов.

Телефон лежал в сумке. Не хотелось ни доставать его, ни смотреть, сколько там ещё сообщений, пропущенных, бытовых просьб, мелких домашних аварий.

Аня просто сидела и чувствовала усталость. Уже не как фон. Не как общее серое состояние. А как что-то отдельное, живое. Будто внутри за день вырос ещё один орган, о существовании которого она раньше не знала.

На своей остановке она вышла последней. Во дворе под фонарями снег стал жёлто-серым. В подъезде пахло мокрыми сапогами, жареным луком и каким-то порошком для белья. Из-за одной двери доносился шум телевизора. Из-за другой – детский плач. Всё было на месте. Всё шло как обычно. И это давило ещё сильнее.

Дома Роман лежал на диване. Не спал. Просто смотрел в одну точку. На кухне Лиза домывала кружки. Из комнаты доносился негромкий мультик. Аня сняла сапоги, поставила сумку на табурет и поняла, что сил у неё осталось только на самые нужные движения.

Роман повернул голову.

– Как ты? – спросил он тихо.

Она посмотрела на него. На плед. На руки поверх пледа. На диван.

– Хотя бы встань, – сказала Аня. – Просто встань.

И только потом поняла, что говорит это не ему одному.

Глава 7. Собака без имени

В тот же вечер, когда дети уже спали, а Аня закрылась в ванной, Роман лежал в темноте и смотрел в потолок. Вода в ванной долго не включалась. Он слышал только редкий шорох за дверью и почему-то ясно представлял, как жена стоит, уперевшись ладонями в раковину.

Потом границы комнаты начали расплываться.

Он не заметил, в какой именно момент уснул. Просто провалился.

Во сне Роман стоял во дворе, который знал и не узнавал одновременно. Панельные пятиэтажки, облупленные подъезды, тёмные арки. Старые машины, вросшие в асфальт. Воздух пах сыростью, больничной хлоркой и прелым картоном.

Он был не один.

Рядом стояли Аня и дети. Все четверо слишком близко друг к другу, будто пытались не разъехаться. И всё равно между ними уже расходилась пустота – медленно, но упрямо, как трещина под ногами.

Из арки вышли трое. Или четверо – Роман не понял. Фигуры рябили, слипались с тенью подъезда. Лиц не было. Только плотные, тяжёлые силуэты людей, привыкших подходить вплотную и брать своё без спроса.

Один шагнул ближе.

И тут поднялось то самое – знакомое, из кабинета врача. Под рёбрами сразу стало пусто и холодно. Роман хотел выставить руку вперёд, заслонить детей, но рука не поднялась. Хотел сказать хоть что-то – голос не пошёл.

– Ну, привет, – сказал передний.

Голос прозвучал глухо, как из-под воды.

Силуэты надвигались. Без злости. Без спешки. Именно это было хуже всего. Дети прижались к нему, и Роман почувствовал их тепло – живое, доверчивое, – но сам как будто становился прозрачным. Будто сквозь него уже можно пройти.

И тогда из глубины двора донёсся звук.

Низкий. Короткий. Настоящий.

Роман обернулся.

Из-за припаркованной машины вышла собака.

Немецкая овчарка. Тёмная, собранная, с тяжёлой шеей и точной, спокойной походкой. Она не бежала и не бросалась. Просто вышла и встала между ним и тенями, как будто это место изначально было её.

Лапы упёрлись в мокрый асфальт.

Один из силуэтов сделал ещё полшага.

Собака издала короткий, утробный рык.

Этого хватило.

Тени дрогнули. Подались назад. Потом потекли, расплылись, как краска под дождём, и ушли в арку. Двор сразу стал пустым и тихим.