Риф Муравлев – Ульма. Шесть прогулок до завтра (страница 4)

Поликлиника жила своей обычной жизнью.

Ресепшен. Регистратура. Коридор с зелёной полосой по стене. Всё знакомое до мелочей, до сколотого угла плитки у лестницы. В гардеробе Аня перекинула сумку через плечо, надела бейдж, стянула волосы в тугой хвост. У зеркала задержалась на секунду. Лицо было бледнее, чем обычно. Под глазами проступила тень, которую тональный крем до конца не спрятал. Она отвернулась и пошла.

– Ань, привет, – сбоку появилась Света из регистратуры, пахнущая хлоркой и жвачкой. – Ты сегодня одна на приёме до трёх. Тамару Семёновну вызвали на консилиум.

– Ладно, – сказала Аня. – Разберусь.

Голос прозвучал спокойно.

Слишком спокойно.

Первые пациенты потянулись сразу после девяти.

– У меня вот тут тянет, – женщина в маске держалась за поясницу и говорила с тем деловым недоверием, с каким люди приходят к врачу, заранее уверенные, что им всё равно недодадут.

– Мне бы рецепт продлить, – сказал дед с аккуратно сложенным листочком выписки. – Я вчера не успел.

– Справку в бассейн, пожалуйста. Я только на минутку.

Аня задавала вопросы, печатала, мерила давление, слушала грудные клетки холодным стетоскопом. Руки работали отдельно от неё. Давление. Направление. Подпись. Следующий. Голова всё время уезжала домой. Принял ли Роман таблетки. Не забыла ли Лиза про доставку. Не ушёл ли Артур гулять без шапки. Не села ли батарейка на телефоне у Тани.

– Давление высоковато, – сказала она мужчине с сильным запахом табака. – Соль из рациона уберите. Назначу вам таблетки, будете пить по схеме.

– Ну вы же понимаете, – усмехнулся он. – Как без солёного-то?

Она кивнула. Понимала. Но сейчас ей хотелось сказать другое: если сам себя не начнёшь беречь, за тебя этого никто не сделает.

Не сказала.

Следующая женщина долго рылась в сумке. Потом вспомнила, что полис в другом кармане. Потом – что очки у неё на голове. За стенкой ребёнок кашлял сухо и зло, как маленький старик. В коридоре кто-то спорил, кто за кем занимал. Из процедурного донеслось металлическое звяканье лотка.

Всё было привычно. Именно поэтому утомляло сильнее.

Иногда Аня ловила себя на том, что отвечает, почти не думая:

– Ничего страшного.

– Посмотрим.

– Понаблюдаем.

– Пока так.

– Нормально.

Слово вылетало легко. Слишком легко.

В коридоре, между двумя приёмами, её снова поймала за локоть Света.

– Ань, ты как?

– Нормально, – сказала Аня.

Света всмотрелась внимательнее.

– Просто ты какая-то… не знаю. Уставшая.

– Все тут уставшие.

Света помолчала.

– А муж твой как? Ты же говорила, он… ну…

У Ани внутри сразу всё свело. Не от самого вопроса. От ответа. Потому что он давно уже превратился в готовую фразу. Такую, которая ничего не объясняет. Такую, которой закрывают тему.

– Лечится, – сказала она. – Потихоньку.

– Если что – ты скажи.

Аня кивнула.

Она знала: после этой фразы обычно ничего не бывает. Она нужна не тому, кому плохо, а тому, кто её произносит.

К обеду спина будто онемела. Плечи ломило от постоянного наклона, голова гудела от голосов. В кармане халата вибрировал телефон, пришло сообщение от Лизы:

Мы погуляли. С папой всё хорошо. Не переживай.

Аня перечитала его три раза.

Не переживай.

Слишком правильные слова. Слишком аккуратные. Для Лизы – слишком взрослые.

Она набрала номер дочери. Сбросила до первого гудка. Если сейчас позвонить, Лиза услышит в голосе лишнее. Если не звонить, это «не переживай» будет сидеть в голове до вечера.

Телефон снова завибрировал. Уже следующий пациент дёргал ручку двери.

– Можно?

– Можно, – сказала Аня и убрала телефон обратно.

После двух к ней зашла заведующая, Людмила Викторовна, – с идеальной укладкой, с вечной папкой под мышкой, с тем выражением лица, по которому сразу понятно: разговор будет не на бегу.

– Анечка, зайдёшь ко мне после смены?

– Если жива буду, – ответила Аня чуть быстрее, чем надо.

И сразу пожалела.

Людмила Викторовна посмотрела внимательнее обычного. Но ничего не сказала. Только кивнула и вышла.

К четырём приём всё ещё шёл. Очередь в коридоре не редела.

– Доктор, мне только спросить…

– Доктор, а можно без карты…

– Доктор, вы не подскажете…

Слово «доктор» сегодня липло к ней тяжело. Как будто это уже не профессия, а форма, в которую надо влезть с утра и не иметь права вылезти до вечера. В этой форме нельзя было сказать: «Мне страшно. Я устала. У меня дома тоже человек разваливается, и я уже не понимаю, где заканчивается одно и начинается другое».

Когда последняя пациентка вышла, оставив в кабинете сладкий дешёвый запах духов, Аня закрыла её карту, сняла стетоскоп с шеи и увидела, что у неё дрожат руки.

Не сильно. Мелко.

Не истерика. Просто внутри почти ничего не осталось.

В кабинете заведующей было слишком тепло. Батареи шипели. На подоконнике стоял цветок – из тех, которые никогда не вянут и именно этим раздражают.

– Садись, – сказала Людмила Викторовна. – Я недолго.

Аня села и положила руки на колени, чтобы они меньше дрожали.

– Я смотрю, ты в последнее время просто загоняешь себя, – сказала заведующая. – И дома у тебя, как я понимаю, сейчас непросто.

Слово непросто прозвучало так, будто речь шла о ремонте или переезде.

– У него рак, – сказала Аня.