Ричард Суон – Тирания веры (страница 79)

Вонвальт вздохнул и как будто сжался, став меньше.

– Я вел себя как глупец, Хелена, и не раз. Я пытался защитить тебя, пытался поступать правильно, но всякий раз делал только хуже. Мне следовало говорить с тобой прямо, относиться к тебе, как к взрослому человеку, и позволить тебе самостоятельно принимать решения. – Он горько рассмеялся. – Dopavla Kasivaran je kobrim namjyema. – Эта старая саксанская пословица означала: «Благими намерениями выложена тропа в Преисподнюю».

Я ничего не ответила. Мне так долго хотелось объясниться с ним, но теперь я не могла найти слов.

Вонвальт продолжал, прикрыв глаза и откинув голову на спинку кровати. Слова он произносил через силу, будто ему было больно даже открывать рот.

– Я напишу тебе письмо, Хелена. Оставлю его маркграфине. Если случится худшее, она его передаст. Я постараюсь хотя бы как-то объяснить в нем мои чувства… и, надеюсь, оно немного утешит тебя.

Я всегда старался держать тебя на расстоянии, Хелена. Мне хорошо известно, каким огромным влиянием я обладаю – как тем, что меня наделило государство, так и менее заметным, которое было дано мне по праву рождения и благодаря положению в обществе. Отношения между нами нельзя назвать равными; я – твой наниматель, наставник и твой защитник. Я занял в твоей жизни множество ролей, которые должны были исполнять другие мужчины и женщины. Я осознавал, что тебя потянет ко мне.

Однако со временем и по мере того, как беды давили на нас все сильнее, решимость моя ослабла. Профессиональные и этические нормы… – сэр Конрад поморщился, – …которые до сих пор мешали мне совершить то, чего мне хотелось больше всего, растворились в череде трудноразрешимых дел и профессиональных сложностей. Перед лицом смерти, Хелена, очень многое из того, что прежде казалось столь важным и могло определять нашу жизнь и поведение, вдруг становится несущественным. Знай, Хелена: я намеревался добиваться тебя, наплевав на все последствия.

Он помедлил. Прежде Вонвальт никогда не говорил со мной столь откровенно. Трагичнее всего было то, что мне казалось, будто он завел этот разговор слишком поздно. Я уже начала понимать, что ни о какой сердечной привязанности между нами не может быть и речи. Более того, я была благодарна за то, что он столь долго держал себя в руках… и даже за то, что между нами встала Луитгард Роза, хотя она и была мне ненавистна. Сэр Конрад оказался не тем человеком, которого я столь долго видела в нем. И хотя в глубине души он все равно оставался порядочным, он изменился и продолжал меняться. Если прежде я нередко сетовала на его упрямство, то теперь выяснилось, что альтернатива намного хуже.

Вонвальт выдохнул, словно нараставшая в нем боль вдруг утихла.

– Тебе, вероятно, известно о моей интрижке с Правосудием Розой. Первый шаг сделала она, и я убедил себя, что если отвечу ей взаимностью, то ты… пересмотришь свои чувства ко мне. Полагаю, столь странным образом я пытался заставить нас обоих поставить в наших отношениях точку, хотя и понимал, что могу разбить тебе сердце… что ты, вероятно, даже захочешь оставить службу. – Вонвальт покачал головой. – Как я уже сказал, мне следовало просто быть с тобой откровенным. Мне очень жаль, Хелена. – Он снова ненадолго замолк. – И еще, конечно же, есть…

– Реси, – прошептала я.

Сэр Конрад кивнул.

– Реси, – тихо сказал он.

Я не знала, что сказать или сделать. У меня даже не получалось осмыслить все, что говорил Вонвальт. Я так долго желала услышать от него хоть что-то, получить хоть какие-то ответы, хоть намек на его мысли и чувства. Сэр Конрад всегда был для меня закрытой книгой; теперь же я словно очутилась в библиотеке, но ничего не могла сделать с повалившими на меня откровениями.

– Я должен сказать тебе кое-что еще. – На этот раз он заговорил тихо, словно готовился вот-вот погрузиться в бессознательность. – Знаю, ты думаешь, будто я предал свои принципы. Что я стал трактовать закон… слишком вольно. Что я убивал без суда. Что, сделав это, я… совершил преступление. – Последние слова прозвучали едва слышно и были полны сожаления. – Хелена, закон – это совершенный инструмент, которым орудуют в несовершенном мире. Бывает, что приходится отпустить виновного на свободу. А бывает, что разница между справедливым убийством и преступлением сводится к процессуальной формальности. Ты думаешь, что я вышел за рамки полномочий, которые дарованы Правосудиям. Что прежде я был образцом добродетели, а после убийства Реси перестал следовать моральным и профессиональным принципам.

Да, именно так я и думала.

– Я поведаю тебе одну историю, Хелена. Ту, которую я никогда никому не рассказывал.

Когда-то я говорил тебе, что семья Дубайна погибла в Аннхольте. Через несколько лет после этого Император посвятил меня и многих других в Правосудия. Мы принесли клятвы и разъехались по провинциям. – Он замолк, ненадолго погрузившись в воспоминания. – Первым делом я отправился с Дубайном в Венланд. Там я раз за разом применял на людях Голос Императора, пока мы не выяснили, кто повинен в гибели его семьи. Что ж. Мы нашли того человека. Он уже получил помилование за все преступления, совершенные в Рейхскриге. Обычное по тем временам дело – меня помиловали точно так же. И всех остальных тоже. Наше прошлое было стерто, чтобы Империя могла жить дальше, а благородные дома не боялись судебного преследования. Такое решение было политическим и не имело никакого отношения к правосудию.

Дубайн и я убили того человека, Хелена. Мы были молоды, полны кошмаров и гнева, и мы убили его. Он умирал медленно. В страшных мучениях. А после мы избавились от трупа и порешили, что никогда больше не вспомним о содеянном.

Я дрожала, и слезы катились по моим щекам.

– Ты никогда не задумывалась, почему Дубайн так предан мне? – с неожиданным нажимом спросил Вонвальт. – Такую верность не купишь на имперское жалованье. Я свершил для него правосудие, Хелена. И, сделав это, преступил закон – прошелся по нему и втоптал в грязь, всего через несколько недель после того, как принес самую торжественную клятву чтить и защищать его.

Теперь ты понимаешь, Хелена. Я никогда не был образцом добродетели, стойким приверженцем всех законов и порядков Империи. Я именно тот, кем меня нарекли, – Правосудие, не больше и не меньше.

Я долго молчала, стоя на месте. Невозможно описать, что я чувствовала в те мгновения.

– Итак. Теперь тебе все известно. Что бы ты ни думала обо мне и моих методах, знай, что Клавера нужно остановить. Теперь ступай и сделай то, что должна. Я лишь надеюсь, что к твоему возвращению буду еще жив.

XXXI

Дочь Немы

«“Никто не выше закона”, – гласит надпись на стенах Великой Ложи, являя собой великое исключение, которое подтверждает правило».

Во второй раз за один вечер мне дали новое имя.

В Долине Гейл Вонвальт уже отправлял меня лазутчицей в стан врага, и поскольку тогда я недолго жила в монастыре святого Джадранко, все решили, что мне лучше представиться послушницей этого Ордена. Я хорошо знала о том, как монахи проводят свои жизни, и могла ответить на любые вопросы, кроме самых каверзных, а моих знаний об Учении Немы хватало, чтобы притвориться набожной. Мне предстояло разыгрывать из себя послушницу одного из монастырей Мулдау по имени Анжелика Пол, сироту – что даже было правдой, – которую суд сначала приговорил к десяти годам каторжных работ за драку, но после заменил наказание на два года службы на Пограничье.

Сэр Радомир по легенде был шерифом из Перри-Форда – города, где он и в самом деле более десяти лет назад служил шерифом. Став рыцарем-собратом и вступив в орден храмовников, он якобы согласился отконвоировать меня до крепости, поскольку мы все равно ехали в одном направлении. Брессинджер, совсем недавно потерявший руку, должен был притвориться гонцом из Зюденбурга, которому после ранения еще не подобрали подходящую работу и оттого давали всякие мелкие поручения. Дубайн и сам был неплохим лазутчиком, и поэтому мы решили, что я и сэр Радомир отправимся в Керак первыми, а он попытается проникнуть в крепость самостоятельно.

По легенде, мы ехали в Зюденбург из Эстре по тропе паломников, и, когда добрались до крепости, фон Остерлен передала нам доклад о запасах зерна. Брессинджеру она вручила другое письмо, с предупреждением о черном порохе, и велела передать его интендантам в Кераке или самому маркграфу, если ему подвернется возможность с ним встретиться. Забегая вперед, скажу, что письма не пригодились ни ему, ни нам.

Фон Остерлен велела самому преданному из своих рыцарей, грозодцу по имени Лютер де Рамберт, рассказать нам о потайных туннелях, по которым мы могли бы бежать из Керака. Один такой туннель вел из крепости на север и тянулся целую милю, а его выход был скрыт в невысокой скале. Де Рамберту также приказали позаботиться о том, чтобы у туннеля нас ждал храмовник с двумя крепкими лошадьми. Сам де Рамберт должен был доехать до Кунобурга и проверить местный гарнизон.

На этом приготовления не закончились. Фон Остерлен велела выдать мне оружие и доспехи, заверив, что она все время снабжает посвященных и никто даже бровью из-за этого не поведет. Поскольку в ряды храмовников шли самые разные люди, найти подходящие мне доспехи оказалось несложно. Снаряжение было простым и видавшим виды. Я сильно удивилась этому, ведь в руки храмовников текло несметное количество золота, а их Орден был, вдобавок ко всему, одной из крупнейших банковских организаций Империи. Однако мне выдали лишь кольчугу, шлем с полями и черный сюрко, украшенный белой саварской звездой. Меч, который я получила от Вонвальта, пришлось оставить, ибо моя легенда не могла оправдать столь дорогое оружие, и на пояс я повесила другой, попроще. Еще мне дали щит соле, который я повесила за спину, как рюкзак.