Ричард Суон – Тирания веры (страница 55)

– Нема! – с отвращением воскликнула я, когда он положил к моим ногам окровавленную птицу.

– Этот пес думает, что он кошка, – посмеялся сэр Радомир, когда я подняла чайку и швырнула ее подальше. Генрих, решив, что я играю с ним, принес ее назад, чем очень развеселил моих спутников. Несколько раз я пыталась избавиться от птицы, но столь же безуспешно, и наконец пинками загнала ее под стол. Брессинджер и сэр Радомир тем временем утирали с глаз слезы.

Я окинула взглядом Гралльское море. Поразительно красивое, оно ничуть не походило на ледяной, невыразительно серый простор Северного моря – единственного, которое я видела до тех пор. Его воды были ярко-голубыми, даже несмотря на то, что вдали висела темная стена дождя, который хлестал по воде. Кормондолтский залив обрамляли два мыса, которые находились в миле друг от друга и представляли собой невысокие каменистые выступы песочного цвета, поросшие сорняками и редкими кипарисами. На обоих возвышались каменные башни с маяками, однако было непохоже, чтобы в них кто-то жил, а ближайшая к нам, казалось, и вовсе разваливается.

На пляже я заметила Вонвальта и Розу, которые прогуливались по песку.

– Что-то сильно он ею увлекся, да? – хмуро сказал сэр Радомир, кивком указывая на парочку. С нашего места их было хорошо видно.

– Они наверняка проверяют, сможет ли она почувствовать… – я насмешливо пожала плечами, – … жизненный след княжича, или что она там якобы чувствует.

– Ты ее невзлюбила, – заметил сэр Радомир.

Я надеялась, что мы не станем трогать неловкую тему моей ревности, и потому поморщилась от прямоты бывшего шерифа.

– Мне неясно, зачем она здесь, – ответила я. – Она говорит, что не видит следов княжича Камиля, которые вели бы из Фляйшрегаля; а еще утверждает, что на разделочном столе была его кровь и что из этого следует очевидный вывод – мальчик убит. Если все это верно и княжич действительно мертв, то брать ее с собой – контрпродуктивно, ведь ее чародейская сила нам более не нужна; а если он жив и его все еще держат в заложниках, то она, очевидно, провалила единственную задачу, ради которой ее вызвали.

– У меня один вопрос, – сказал сэр Радомир.

– Какой?

– «Контр»-как, чтоб меня?

Я закатила глаза.

– «Контрпродуктивно» означает бесполезно. Как бы там ни было, ей больше незачем оставаться с нами. Сэр Конрад же не предложил ей поступить к нему в услужение.

– Не в этом смысле, – ухмыльнулся сэр Радомир и, шумно хлюпая, допил остатки бульона из своей миски.

Я догадывалась, что мужчины станут подшучивать надо мной из-за случившегося, то ли не замечая моих душевных страданий, то ли намеренно закрывая на них глаза. Оба наверняка видели, как между мной и Вонвальтом зарождаются новые чувства, какими бы неловкими и мучительными они ни были. Встав между нами, Правосудие Роза поступила откровенно бестактно. Да, сованские аристократы легко рвали отношения и меняли потенциальных спутников жизни, что, на самом деле, мало удивляло, ибо сованцы были печально известны своей расчетливостью… но ведь нас с Вонвальтом связывало нечто особенное, как по службе, так и в чувствах, и поэтому его поведение сбивало меня с толку и глубоко ранило. Я очень мало говорила с Розой и не видела в ней ничего особенного помимо красоты и в целом покладистого характера. Вонвальт едва ее знал. Мне было не понять, почему он столь бесцеремонно отверг меня ради нее, ведь до этого он был крайне разборчив в выборе тех, кого пускал в свою постель. И тем страннее было то, что это случилось теперь, когда он мог умереть в ближайшие недели.

Вопреки здравому смыслу я все же поделилась своими переживаниями с сэром Радомиром и Брессинджером, ибо, Нема тому свидетель, во всем свете у меня не было друзей помимо них. Я ждала, что они станут подшучивать надо мной, но вместо этого оба вдруг устыдились, помрачнели и замялись.

– Я и сам не знаю, что думать, Хелена, – со вздохом сказал сэр Радомир, перед этим заказав нам еще по кружке выпивки. – Спору нет, она красавица, но ты права. Слишком уж быстро она влезла в его жизнь.

Повисла тишина. Я посмотрела на Брессинджера, который внимательно разглядывал свою уже пустую миску. Впрочем, от долгого, напряженного молчания ему сделалось столь же неловко, как и нам, и он наконец произнес:

– Хелена, ты ведь хорошо знаешь, сколько бед сейчас навалилось на сэра Конрада. Быть может, он страшится скорой смерти и потому… – Брессинджер тяжело вздохнул и почесал культю. – Боюсь, он начал поступать безрассудно в тех вопросах, в которых раньше вел себя благоразумно. Но, думается мне, этой своей… интрижкой с леди Правосудием он по-своему старается защитить тебя.

Тогда я плохо восприняла мудрое замечание Дубайна и теперь сильно сожалею об этом, как и о многом другом. Позже я еще поведаю о Правосудии Розе и о том, почему она вообще возникла в наших жизнях. А сейчас скажу лишь, что я сразу же отмахнулась от слов Брессинджера. Разве мог Вонвальт оберегать мои чувства тем, что вел себя как последняя сволочь?

Из благоразумия сэр Радомир и Брессинджер больше не касались этой темы, и я никак не могла винить их за это… хотя сама с удовольствием перетирала бы ее часами и разбирала каждую мелочь. Вместо этого мы просидели весь вечер, болтая о пустяках. Я радовалась, видя, что приставы успели помириться после той абсурдной перепалки, которая чуть не закончилась дуэлью.

У меня щемит сердце, когда я вспоминаю тот вечер, как мы трое говорили ни о чем и даже смеялись, пока солнце, ненадолго показавшись из-за низко висящих облаков, наконец не скрылось в Гралльском море. Как же велик соблазн описать все в мельчайших подробностях и сохранить на бумаге те счастливые моменты.

Однако некоторые воспоминания я все же оставлю при себе.

Той ночью мне снилась одинокая каменная сторожевая башня, стоявшая на бескрайней белой равнине. Сама того не желая, я подошла ближе, хотя страшилась ее до глубины души.

Эта башня уже снилась мне прежде, однако я никак не могла вспомнить, когда именно. В прошлый раз я так и не переступила порог.

Но теперь вошла.

Внутри я увидела каменную винтовую лестницу. С вершины башни доносился чей-то голос, и я страшно не хотела подниматься туда, но остановиться у меня не получалось. Ноги, налившись свинцовой тяжестью, переступали помимо моей воли, шаг за шагом, словно я оказалась под действием какого-то заклятья.

Очутившись наверху, я узнала голос – тот принадлежал сэру Отмару Фросту. Он стоял у амбразуры и глядел на равнину. Вдалеке брел одинокий черный силуэт, который медленно, но неумолимо приближался к нам. У ног сэра Отмара лежал обугленный труп женщины, покрытый волдырями.

– Отец Времени – суровый покровитель, – говорил сэр Отмар. Других слов он не произносил. Лишь твердил одно и то же, как заклинание, не отрывая глаз от далекой черной фигуры. Я знала, что к нам идет Муфрааб.

Меня замутило от страха. Схватив сэра Отмара за руку, я развернула его к себе и ахнула: его губы были синими, а лицо – столь же белым, как бескрайняя равнина, которая нас окружала. Его сюрко был перемазан замерзшей кровью, и я почувствовала, что он сам холоден как лед.

– Отец Времени – суровый покровитель, – повторял сэр Отмар, словно безумец. Его глаза были выпучены от страха, и мой собственный ужас, от которого я уже лихорадочно тряслась, возрос многократно.

– Что это значит? Что это значит? – крикнула я. Затем вновь повернулась к равнине, но там уже никого не было.

Моя кровь превратилась в лед.

Неожиданно сэр Отмар прервал свой бред и уставился мне в глаза.

– Плут оставил на тебе свою метку, девочка, – сказал он.

Я обернулась и увидела, как Муфрааб взбирается на последние ступени сторожевой башни.

Меня охватил столь примитивный ужас, что я даже не могла закричать.

В последний миг я услышала крик грача. А затем все погрузилось во тьму.

XXII

Расставляем капкан

«Люди часто презирают служителей закона и злословят об их ремесле. Однако я, как ни странно, почти не слышал, чтобы на них жаловались обитатели городских тюрем».

Когда меня разбудили, уже наступило утро.

Не в первый раз за жизнь я, проснувшись, увидела в моей спальне Вонвальта. Он сидел, слегка запрокинув голову, и храпел; на его шее висел медальон с образом Олени – драэдического бога с головой оленя, – а у ног лежал «Гримуар Некромантии». Внезапно я поняла, что проснулась не в той комнате, где легла спать, – эта спальня была намного лучше обставлена, находилась на углу здания и имела два больших решетчатых окна, которые выходили на разные стороны. Через одно из них я видела необъятный простор Гралльского моря, лениво поблескивавшего в лучах утреннего солнца, и легкую рябь на нем, поднятую бризом. В изножье кровати спал Генрих, его огромная черная грудь медленно вздымалась и опадала.

Казалось, что кошмар приснился мне тысячу лет назад. Я отчетливо помнила все, что произошло в нем, но больше не испытывала того леденящего ужаса. Подобно осе, которой удалили жало, сон больше не страшил меня.

Я внимательно осмотрела себя. Ощупала конечности, натянула кожу в разных местах, извернулась, чтобы проверить каждый дюйм тела, но так и не смогла найти никаких новых отметин, порезов, синяков или других изъянов, которых бы не было, когда я ложилась в постель. Ничего не изменилось, но, пока я спала, что-то явно произошло, и, судя по медальону и гримуару, это что-то имело отношение к магии. Я представила себе безумную сцену, подобную той, что видела в Долине Гейл, когда погиб Фенланд Грейвс, и содрогнулась.